– Да… да. Я хочу знать, что моя слепая вера в тебя будет оправдана. Хочу знать, так ли сильны твои чувства ко мне, или завтра я снова буду спать, пока ты разбираешь мою душу на молекулы… я хочу правды, Мак. Хочу… хочу. Хочу, – надрывно шепчет Кэн, сжимая ворот моей рубашки. Мы дрожим в унисон, на одной частоте, и я спускаю с ее хрупких плеч тонкие бретели платья, обнажая налитую грудь рваными и жадными движениями, прекрасно зная, чего она хочет прямо сейчас.

– Правда в том, что ты всегда была моим экспериментом, Эни. Я никогда от тебя этого не скрывал. Но я скрывал самое главное от себя. Он провалился.

– Почему… – и в этот момент я еще больше понимаю, что ошибался. Ошибался в том, что думал, будто мне будет легко отказаться даже от этого проклятого и губительного для меня «почему».

Одного слова, задевающего самые глубокие струны в моей душе.

Сейчас я не чувствую над собой не управления, ни Anguis в своей голове. Словно кто-то перестал мной руководить, отпустил. На время. Потому что меня одолевает мощное чувство дежа вю, сбоя в матрице, словно сейчас, в эту секунду – я, наконец, принадлежу сам себе.

– Потому что я люблю тебя, глупышка. Люблю, – произношу тихо, едва слышно, пробуя на вкус это слово.

Проблема лишь в том, что слово «люблю» из моих уст окрыляет Энигму.

А для меня человеческое «люблю» – это падение. Вершитель не способен любить или ненавидеть что-либо в этом мире. Его предназначение и суть любить сразу все, что его окружает, не выделяя отдельную часть в энергию, что он создал.

Вселенная для него нейтральна и подчиняется определенным законам… полюбить одну из наших марионеток, это все равно, что сделать шаг назад в развитии духа.

Человеческое «люблю» не бывает отдающим.

Мое «люблю» значит, что я хочу, чтобы каждая секунда ее жизни, каждая клеточка ее тела, каждый миллиметр ее энергии был посвящен мне и принадлежал мне. Я хочу, чтобы вокруг меня вращались все ее мысли и чувства.

Мысль о том, что она может танцевать для других, улыбаться другим, и жить чем-либо кроме меня – невыносима. Отвратительная, низкая любовь… требовательная, всепоглощающая. Это то, что делают друг с другом большинство из игроков матрицы. Пожирают друг друга настолько быстро, что через несколько лет подобного энергетического чревоугодия – становятся друг другу соседями. Чужими. Опустошенными…

– Нет. Не любишь, – всхлипывает она, забираясь ко мне на колени.

Мелко дрожит, прижимаясь ко мне доверчиво, нуждаясь в моих объятиях и защите.

Ее слабость так сладка.

Дыхание схватывает.

Закрываю глаза, обнимая до одури крепко.

Прижимаю к себе, ощущая, как невыносимая нежность обжигает мою некогда ледяную мышцу в груди похлеще любой страсти к этой маленькой девочке, в которой я обрел целый мир.

Мы переплетаемся так плотно, и меня разрывает от яркого ощущения ее тепла, ее женственности, мягкой, словно безмятежная река энергии наполняющей меня изнутри, впадая в противоречивый океан моего духа.

Ее так много во мне, в каждом атоме моей материальной реальности.

Что хочется вырвать с корнем, без анестезии и как можно скорее. Избавиться, ради своей миссии и высшего Блага.

Ну а пока. К черту. Хочу, чтоб растворилась во мне. Потекла по венам. Снова и снова, и каждый день, выбирала меня.

Сминаю ее губы своими, проникая меж мягких губ языком, выпивая ее душу голодным и жадным поцелуем. Рывком задираю платье до талии, с утробным рыком сминая упругую и сладкую попку Эни, заставляя прогнуться в своих руках. Мы пропадаем в борьбе из хаотичных поцелуев и стонов, тратя проклятое время на то, чтобы разделаться с молнией на моих брюках. Каждая секунда идет за вечность, пока одним движением не проникаю в ее тугое лоно, пьянея от ярких ощущений близости именно с ней. Ни с кем другим… не было и никогда не будет так. И это так странно. Десятки… десятки женщин были в моей постели и даже в этой машине, а я даже не помню их лиц.

А ее… кажется Кэн я запомню, даже если все Вершители сотрут мне память. Даже если они сделают это сотни раз, обнулив информацию о прошлых жизнях в моих генах.

Обхватываю губами заостренные вершинки сосков, неудобно наклоняясь к груди Кэн, рывком освобождая их от уз шелка. И овеваю своими.

Шибари… все эти чертовы веревки и повязки. Все это ненужные атрибуты, элементы игры, которая утратила смысл, когда я познал энергетическую привязку.

– Черт, Мак. Ты меня порвешь, – хнычет Кэн, и я даже не замечаю, как через чур сильно сжимаю ягодицы Кэндис, вбиваясь в ее влажную девочку. Эни упирается раскрытой ладонью в стекло, другой до боли острыми ногтями сжимает плечо, в момент, когда я кончаю, совершая последние, рваные толчки. Нежные стоны Эни и звуки единения наших тел с ума сводят.