Во взгляде Киана и считываю примерно те же самые мысли, и сердце вновь обрастает тревогой.

— Мы со всем справимся, Мили.

— Не справимся, если все останется так, как прежде.

— Никакой мафии, — отрезает Киан. — Никакой больше семьи, кроме нашей.

Я горько смеюсь, меня душат слезы. Он же сам понимает, что так просто не может быть.

— Этот мир всегда будет нас преследовать. Все эти вендетты, омерты, прочие печати и безумные обеты. Всегда найдется правнук какого-нибудь сумасшедшего дедули с Сицилии, который решит отомстить тебе, через самых близких. Я смотрела фильмы про мафию. Там было такое, — с болью и сарказмом, замечаю я.

— Не будет никакого мстящего правнука, — с плохо скрываемой усмешкой, заявляет муж. — Я все устрою, — твердо обещает Киан.

— Я хочу тебе верить, Киан…но это так трудно. Разбитую вазу не вернешь в первоначальный вид, как и мое доверие.

— Возможно все. Ты же дочь человека, который придумал современный «философский камень», — напоминает Киан. — Хватит со мной спорить, моя птичка, — ладонь Киана ложится на мой затылок, обхватывая. Притягивает к своему лицу, жадно впиваясь в мои губы. Аппараты, измеряющие мой пульс, начинают учащенно пищать. Когда сильная ладонь Киана Морте начинает поглаживать мою талию, этот писк становится пугающе коротким и быстрым.

Но я уже ничего не слышу, ощущая, как его язык властно и пленительно скользит внутри моего рта. Сцепляется с моим, пока губы обхватывают, мнут и сжимают, лишая кислорода. Так приятно, так сладко. С моими гормонами творится какая-то хрень, если все воспринимается еще острее, чем до всех этих смертельных приключений.

— Хочу тебя. Я так соскучился, — прерывисто шепчет в мои губы, Киан. Его ладонь поднимается к груди, мягко сжимая налитую округлость. — Боюсь тебе навредить теперь. Своим аппетитом.

— Дай тебе волю, Морте, ты изнасилуешь меня в больнице, — игриво мурлыкаю я.

— Определенно. Я хочу тебя всегда. Ничего не могу с собой поделать. Ты скучала по мне? Скажи…скажи мне, — продолжая осыпать меня поцелуями, Киан прикладывает мою ладонь к своему сердцу.

— Безумно, — выдыхаю я, ощущая его мощное биение.

— Че-е-ерт, Мия, — его поцелуй становится более раскрепощенным, глубоким, чувственным. Морте охренел окончательно и совершает «запрещенный прием», сжимая не только мою грудь, но и надавливая на торчащий сквозь тонкую сорочку сосок большим пальцем.

Если сюда войдет кто-нибудь…я со стыда умру.

— Нам надо остановиться, — выругавшись, замечает Киан. — Врач сказал утром, что у тебя хорошие анализы и результаты исследований. Но нужно чтобы некоторые показатели окончательно пришли в норму. И, несмотря на то, что я безмерно рад тому, что ты больше не кричишь о том, что подаешь на развод, я не буду тебя насиловать здесь.



— Из-за тебя я теперь мучаюсь от боли, — жалуюсь я. — Со мной что-то происходит. Не думала, что растаю так быстро. Словно не могу долго злиться. Может, я просто убеждена, что негативные эмоции могут повредить малышу и очень этого боюсь. Я думала, что должна сейчас мечтать о биг маке, или огромной банке с нутеллой…но думаю сейчас совершенно не о еде.

— Когда тебе выпишут из больницы, я накачаю тебя большой дозой обезболивающего, — шепчет на ухо Киан Морте, обхватывая мочку губами. Издаю тихий стон, когда язык мужа проскальзывает в ушную раковину. — И Нутеллу куплю.

— Ты такой пошлый, — с укором замечаю я. — Все эти твои грязные намеки. Чертов босс мафии, Киан Морте.

— Тебя это заводит? Что я босс мафии? — с сарказмом спрашивает он.

— О да. А ты думаешь, что я за тебя замуж вышла? Просто так? Только за босса. В меньшее, я и не целилась.

— Я не босс, детка. Я лидер. Нашей семьи.

— Это звучит гораздо лучше. Лидер, — соглашаюсь я, искренне улыбаясь мужу.

Киан

Мия засыпает. Ей нужно восстанавливать силы. Надеюсь, что уже завтра её выпишут, когда показатели крови окончательно войдут в норму.

Рик звонит мне каждый час и докладывает о состоянии Антея. Он уже приходил в сознание, и его навещали временные опекуны — люди, которые воспитывали моего сына последние шесть лет.

Это звучит чудовищно, несмотря на то, что они хорошо с ним обращались и относились, как к родному сыну. Но мне приходится напоминать себе, что все эти годы его взросления и становления личности не вернуть. Энтони Морте тоже проклинать бесполезно — в тот момент, когда его прах был заключен в семейную чашу, многие вздохнули свободно. Даже его жена Даниелла. Не это ли истинное наказание?

Когда никто не жалеет, что тебя больше нет.