— Для меня это очень серьезный шаг. Легенда нашего дома гласит о том, что связанные кровью, будут навсегда вместе. Как только мы сделаем это, я никогда не смогу отдать свое сердце другой женщине. А ты — другому мужчине. Это нерушимая клятва. На вечность. Это мое намерение любить только тебя до конца своих дней.

— Ты любишь меня? — кажется, мое сердце бьется так сильно, словно пытается отплясать ритм за все те года жизни, в которых я не испытывала подобных чувств.

— Ты даже не представляешь, насколько сильно и насколько давно, — он кажется таким серьезным, таким сосредоточенным.

— Что это значит? — аккуратно уточняю я.

— Ты всегда была моей. Ты просто об этом не знала, — тихо шепчет он, касаясь костяшками пальцев моего лица. — А я был не готов к тому, что в моей жизни будет открытая рана.

— Открытая рана? Так ты называешь любовь?

— Да. Это как шрам на всю жизнь. Метка. Стигмата. Печать. Печать того, что ты жив.

— Ты говоришь о своем шраме?

— Я расскажу тебе обо всем позже, а теперь, давай продолжим.

— В болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас? — поднимаю кубок, беспрерывно глядя в прозрачные горные озера его глаз.

— Даже смерть не разлучит нас, — уверенно произносит Дэмиан, отпивая из бокала после меня.

Не знаю почему, но сразу после глотка, я чувствую себя другой. Словно мое тело всего за одну ночь проходит через мощную трансформацию. Так хочется кричать о том, что происходит внутри и о том, что мы только что натворили: рассказать все родителям, сестре, обществу, миру.

Я думаю, мне нужно найти подходящее время для того, чтобы рассказать им правду. Остается уладить всего несколько открытых вопросов и начать жить эту жизнь.

Нашу лучшую с мужем жизнь.

Я еще не знаю, насколько короткий срок нам отмерен, а смерть — действительно, единственная, кто может разлучить нас.

Но смерть — это не всегда про смерть физического тела.

Иногда это смерть одной из личностей внутри нас, или воспоминаний, которые делали нас этой личностью.

Месяц спустя

Леон

— Отец, как видишь, я осуществил твой план по слиянию с семьей Моран раньше всех озвученных тобой сроков.

Как говорится, в такие моменты нужно говорить уверено. Мне нелегко это дается — смотреть в глаза Валентину Голденштерн, прекрасно понимая, что нарушил некие четкие договоренности, существовавшие, между нами.

Он жаждет, чтобы все было по его плану, но яблоко от яблони недалеко падает, и я также люблю писать собственные сюжеты и следовать им, а не чужим указаниям.

Когда-то, он сказал, что я должен связать себя узами брака с одной из дочерей Моран. И я выбрал Келли не только потому, что боялся, что чувства к Эми разрушат меня, но и потому, что это фактически было беспрекословным требованием Валентина.

— Почему ты пошел на подобную вольность, Леон? Как ты смеешь совершать такие серьезные поступки, идти на сакральное венчание в тайне? Чтобы после, манипулировать моей верой и поставить меня в тупик? Ты должен был жениться на Келли Моран, — восседая в кожаном кресле, старик пытается вершить мою судьбу, а я всем своим взглядом даю Валентину понять, что он давно мне не указ.

Мне почти двадцать два, я молод и амбициозен, в то время как отец уже медленно, но верно направляется в сторону кладбища. Учитывая, сколько раз его пытались убить, это может произойти в любой момент. К слову, мне тоже следует быть аккуратным и усилить охрану, проверку еды и напитков, и особенно — исключить утечку информационных данных о том, где я бываю, чем занимаюсь, и какие планы вынашиваю.

— Ты просто испортил девочку. Если я расторгну вашу помолвку, в наших кругах она будет считаться низкопробным и испорченным материалом, не годным для замужества и брака.

— Я приму Эмили любой и сделаю ее своей снова. Даже если каждый из членов семей назовет ее таковой, — упрямо твержу я, настаивая на своем выборе. Отец должен увидеть, что в моих глазах нет сомнения. Я сделал свой выбор, на этом закончим. — Если ты примешь то, что произошло, уже никто не сможет нам помешать.

— Ты хочешь, чтобы я благословил тайный брак, нарушающий все наши договоренности? — его брови сдвигаются к переносице, на безжалостном лице становится на десяток морщин больше. — С каких пор ты позволяешь себе все, что вздумается сын? — рявкает Валентин, напоминая мне злобного коршуна, способного растерзать свою жертву и быстро превратить ее в падаль, которую он с удовольствием съест. — И диктуешь мне, великому апексару, свои правила?