После сеанса я усадил Луну в машину и какое-то время бесцельно ездил по округе. Было слишком рано возвращаться домой и готовить ее ко сну, к тому же Луне нравились небольшие пространства, откуда она могла наблюдать за всем вокруг, оставаясь невидимой. Я не знал, что в Эди пробуждало во мне такую ярость. Возможно, дело было в том, что наше знакомство началось с ее попытки обокрасть мою мать. А может, в том, что ее отец был расистом, и я думал (даже надеялся, потому что так было бы намного проще), что она тоже могла быть расисткой. Или же дело в том, что она разведывала информацию обо мне, моих тайнах и моей жизни?

Что ж, все выходило из-под контроля.

И я никак это не пресек.

Должен был, но не стал.

Ей исполнилось восемнадцать. Уже хорошо. Она была совершеннолетней.

Но в то же время это плохо. Потому как она все равно была слишком юна, чтобы понимать, что все это значило.

Если бы моя дочь встретила мужчину вдвое старше ее и решила быть с ним, я бы слетел с катушек и, не моргнув глазом, раскатал бы его, как герой «Гран Торино»^[24].

К счастью для меня, у Эди не было любящего отца. У нее был Джордан Ван Дер Зи.

Луна пнула мое кресло ногой, и я, нахмурившись, посмотрел в зеркало заднего вида.

– Что такое?

Она указала пальцем на что-то за окном. Я перевел взгляд, чтобы увидеть, что она хотела.

– Кафе-мороженое? Ага, нет уж.

Еще два пинка. И еще один на дорожку.

– Никакой вредной еды, детка. Ты знаешь правила.

Мне хорошо давалась практическая сторона воспитания. Я держал дочь на питательной, хорошо сбалансированной диете, следил, чтобы она много спала и развивала интеллектуальные способности. А вот в личных вопросах я был бестолковым.

Луна замахала крошечными ручками, будто кричала, пытаясь выразить свою мысль, и до меня вдруг дошло, что она никогда раньше не пыталась так со мной общаться. Активно. Трепет иглой пронзил нутро. Возможно, со стороны это не было похоже на прорыв, но по ощущениям было важным достижением. Я неосознанно забарабанил пальцами по рулю, пытаясь подавить волнение. Улыбка, которую я старался сдержать, норовила прорваться.

– Ты голодна или просто хочешь чего-то сладкого? – спросил я, неотрывно глядя в зеркало заднего вида.

Девочка фыркнула и махнула рукой, глядя на меня, как на идиота.

– Значит, сладкого. Если бы ты была голодна, то пиналась бы, пока не сломала мне спину.

Ее улыбка была едва заметна, но все же расцвела на ее губах. Она дарила упоительное чувство.

Я хотел написать ей что-то. Что-то стоящее. Что-то, чем Соня бы гордилась.

Луна, Луна, Луна.

Мой запутанный лабиринт.

Покажи мне, где твое начало и конец.

Укажи путь к выходу.

К твоей чистой маленькой душе.

– Хочу кое-что предложить, если позволишь, – я хмыкнул и потер лицо ладонью, пытаясь скрыть улыбку.

Луна, улыбаясь, замотала головой. На этот раз я не сдержался. Рассмеялся. У моей дочери, черт побери, было чувство юмора, и это круто.

– Маленькая засранка. – Это была фигура речи. Я не спрашивал разрешения. – Рядом с нашим домом есть киоск с чуррос^[25]. Еще там продают крендели с корицей. Ты ведь ни разу не пробовала чуррос?

Она вновь помотала головой.

– Что ж, надо это исправить, пока органы опеки не забрали тебя у меня за то, что лишил тебя всех удовольствий на свете. Но если сегодня поешь чуррос, то больше никакой вредной еды до конца следующей недели. В том числе в воскресенье с Эди, а я даже не знаю, что она для нас спланировала.

Ее глаза. Черт возьми, ее глаза. Они были так похожи на мои и заискрились, как светлячки в ночи. Они выглядели, как глаза любого четырехлетнего ребенка. Были полны надежды. Луна принялась бить по спинке кресла уверенными, быстрыми, нетерпеливыми пинками.

– Это реакция на чуррос или Эди?

Пинок.

– Ударь один раз, если из-за чуррос, и два, если из-за Эди.

Пинок, пинок. Я откинулся на спинку кресла, водя руками по рулю и впервые за долгие годы ощущая спокойствие.

– Да, она заедет в воскресенье, чтобы провести с нами время. Эй, а почему она называет тебя Микроб?

Я знал ответ, но хотел попробовать разговорить ее.

Вид у Луны был растерянный. Я уже давно не задавал ей вопросов, в ответ на которые ей пришлось бы говорить. Мама утверждала, что я гублю ее чрезмерной добротой, позволяя не разговаривать. Обычно я отвечал, что окружающие и так часто спрашивают ее о всякой ерунде и дразнят, незачем и мне ее мучить. Я видел: она пытается решить, как поступить. Она старалась понять, как со мной общаться. Обычно дочь игнорировала меня и шла дальше. И сейчас она впервые хотела рассказать мне. Позади кто-то просигналил. Я был настолько поглощен моментом, что пропустил зеленый свет светофора. Мне было насрать. Машина ринулась вперед и обогнала нас, как раз когда Луна раскрыла ладошки и замахала ими по кругу.

– Ты… танцевала?

Она замотала головой с недовольным видом. Затем поднесла руки к лицу и издала противный звук.

– Ты грязная? – допытывался я, делая вид, будто Эди не рассказала мне обо всем тем вечером, когда сидела с ней.