Говори, Луна. Говори. Согласен на что угодно, не только на слова. Не только на жесты. Что. Угодно. Может быть, тогда нам не будет так чертовски одиноко в огромном пентхаусе.

– Ты была грязная, когда вы познакомились? Твои руки были чем-то испачканы? Она помогла тебе их вымыть?

Девочка яростно замотала головой и нахмурила брови. Указала на свою раскрытую ладошку и зажала нос, будто кругом плохо пахло. Ее широко распахнутые глаза умоляли меня понять ее.

Скажи.

– Она плохо пахнет? Ты пахнешь? У тебя что-то было на ладони? Она дала тебе что-то плохо пахнущее?

И тут настал худший момент этой недели: Луна поставила крест на нашем разговоре. Ее плечи поникли, она вздохнула и стала смотреть в окно, скрестив ру-ки на груди. Она снова не обращала на меня внимания.

Всю оставшуюся часть поездки мы не общались, пока не приехали домой и я не спросил, хочет ли она чуррос. Луна проигнорировала меня в сотый раз за день, как, впрочем, поступала постоянно.

Ничего не изменилось.

Я с нетерпением ждал, когда же наступит воскресенье.

Эди Ван Дер Зи была, пожалуй, самым белокожим человеком из всех, кого я знал. Факт.

Я размышлял об этом, пока она сидела рядом и ворковала над псом, лижущим свои яйца. Мы устроили пикник в парке Анахайма, где был меньше всего риск встретить знакомых. Здесь же располагался Диснейленд, в который мы сводили Луну.

Она надела уши Минни Маус, которые были ей слишком велики, и ела сэндвич, который Эди сделала перед выходом из дома. Арахисовая паста, желе, а между ними кусок сыра чеддер.

– Тебе приятно смотреть на это за обедом? – проворчал я, сидя с краю столика для пикника и не притронувшись к еде.

Я был не особо голоден, и не только потому, что мисс Ван Дер Зи соорудила самый отвратительный сэндвич из всех известных человечеству. Но еще и потому, что я вел себя как ревнивый говнюк, ведь Эди удавалось вызывать у моей дочери такие реакции и выражения лица, о существовании которых я даже не подозревал.

Девчонки сидели так близко, что едва не соприкасались лбами, и не обращали на меня внимания. Эди рассказывала Луне о том, что хлебные корочки – до неприличия недооцененный продукт и что ей нравилось поджаривать их в тостере и есть, как соломку.

– Трент, ты ешь корочки? – спросила Эди, подняв голову.

Я почесал покрытый щетиной подбородок, стараясь избежать сексуального подтекста в присутствии дочери. Все время, что мы провели в Диснейленде, Эди вела себя как идеальная няня. Она вообще не обращала на меня внимания, все время держала Луну за руку и даже глазом не моргнула, когда две молодые мамаши заигрывали со мной, пока я покупал нам суши.

– Я не ем хлеб.

– Почему?

– Не люблю.

– Кто же не любит хлеб?

– Тот, кому нравится иметь шесть кубиков на прессе, – я говорил, как настоящий самовлюбленный ублюдок.

Луна перевела на Эди испуганный взгляд, и девушка опустила руку на плечо моей дочери.

– Все хорошо, Луна. Нам не нужен пресс. Жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в веселой компании арахисовой пасты, желе и сыра чеддер.

Одно дело вести себя как придурок с Эди – с посторонним человеком, но я не мог поступать так с Луной. Я наклонился и похлопал по ушам Минни Маус.

– Эй, не желаешь ли угостить своего старика? – в моем тоне слышалось извинение.

Дочь протянула мне сэндвич, и, откусив кусочек, я увидел, как на ее лице расплылась улыбка. Черт возьми, оно того стоило.

Когда мы приехали домой, на часах было уже шесть вечера. К тому времени, как Луна искупалась, поела и я прочел ей сказку, а Эди воспользовалась возможностью осторожно шмыгнуть в одну из ванных комнат и принять душ, был уже девятый час.

А потом остались мы одни. Эди, я и наши дурные мысли.

Я решил, что было бы жутковато заходить в ванную, пока она принимала душ, особенно учитывая то обстоятельство, что мои преследовательские замашки в отношении нее и так уже были на грани судебного запрета.

Скрепя сердце, я стал ждать ее на диване, фоном смотря какой-то боевик и размышляя, что за хренотень я творил.

Я знал, что она все равно преследовала меня.

Но, черт побери, не мог остановиться.

Испытывал ли я к ней чувства? Вряд ли. Но мне нравилось, когда она была рядом. Нравилось, что она вызывала у моей дочери улыбку. Нравилось чувствовать ее горяченькую попку и подтянутое тело серфингистки. Нравилось, что она отвечала на мои прикосновения, как обычно отвечают на первый поцелуй. С неконтролируемой неопытностью. Она была словно глина. Я мог делать с ней все, что хотел. А я хотел все. Все до последней самой грязной фантазии, прятавшейся в моем скрытном сознании.