Глухой удар в груди, который в ее присутствии случается все чаще и чаще. Я не могу удержаться от ответной улыбки, хотя скорее мне хочется убраться к чертям из этой кровати и идти, не останавливаясь, пока не возьму себя в руки. Если я прежде не испытывал таких чувств, это не значит, что я не осознаю, что происходит.

Я влюбляюсь в нее.

Возможно, если отстранюсь сейчас, то успею спасти себя, но уже не уверен. В любом случае это не имеет значения. Я не остановлюсь, пока не буду вынужден, и неважно, сколько боли испытаю, когда все закончится. Снова глажу ее по волосам.

– Доброе утро.

Персефона прижимается ближе и кладет голову на мою усеянную шрамами грудь, будто их вид не вызывает у нее отвращения. Кто знает? Может, и не вызывает. Хотя она такая одна. Как-то раз во время отношений в юности я обнажился перед партнером, и его реакция оказалась достаточно сильной, чтобы гарантировать, что я не сделаю этого больше никогда. Возможно, другие мои партнеры оказались бы более доброжелательными, но я не дал им шанса.

Такого, какой даю сейчас ей.

– Все в порядке? – Ее рука подрагивает, будто Персефона хочет прикоснуться ко мне, но потом заставляет себя опустить ее мне на поясницу. С уважением относится к тому, что мне по-прежнему очень трудно лежать в утреннем свете, выставив шрамы на виду. – На этой неделе ты почти ничего не говорил о линиях поставки и прочем.

Медленно выдохнув, стараюсь расслабиться. Сам не знаю, чего хочу: чтобы она прикасалась ко мне или не прикасалась. Видимо, во всем, что касается этой женщины, я вообще ни черта не знаю. И чуть ли не испытываю облегчение от возможности сосредоточиться на проблемах, которые решаю за пределами этой спальни.

– Мы в режиме ожидания. Запасы сокращаются, но мы были готовы к этому. Зевс даже не приблизился к нашим границам.

Она напрягается.

– Я не могу поверить, что моя мать может быть так жестока. Мне так жаль. Я правда думала… – Она невесело смеется. – Я не знаю, о чем думала в ту первую ночь. Что никто не хватится меня, если исчезну? Оглядываясь назад, полагаю, что это было недальновидно.

– Дело не столько в том, что это было недальновидно, а в том, что ты была напугана и спешила действовать. – Но я достаточно хорошо знаю Персефону и понимаю, что для нее действия без плана сродни непростительному прегрешению. – Просто это означает, что ты человек. Люди порой пугаются и убегают. Не нужно корить себя за это.

Она шумно выдыхает, но ее мысли по-прежнему сосредоточены на чем-то вне этой комнаты.

– А мне непозволительно быть человеком. Особенно, когда мое будущее висит на волоске. Но даже в этом случае я должна была думать не только о себе. – Значит, мы опять к этому возвращаемся.

Я заключаю ее в объятия и прижимаю к себе.

– Ты доверяешь мне, Персефона?

– Что? – Она поворачивает голову, чтобы увидеть мое лицо, и хмурит темные брови. – Что это за вопрос?

– Справедливый вопрос. – Я стараюсь не задерживать дыхание, пока жду ее ответ.

Слава богам, она не заставляет меня долго ждать. Персефона кивает, став вдруг серьезной.

– Да, Аид. Я доверяю тебе.

Щемящее чувство в груди становится сильнее. Кажется, будто мое сердце пытается прорваться сквозь окаменевшую ткань и добраться до нее. Черт, я стремительно приближаюсь к тому состоянию, чтобы вскрыть грудную клетку и вытащить оттуда сердце, чтобы подарить его ей. Что со мной не так, черт возьми? Она уедет. Всегда собиралась уехать.

Я никогда не думал, что, уходя, она заберет с собой мое израненное сердце.

– Аид?

Моргнув, я гоню прочь это озарение.

– Если ты доверяешь мне, то поверь, что никому не удалось бы справиться с ситуацией лучше, чем это делаешь ты.

Она опять хмуро смотрит на меня.

– Все не так просто.

– Нет, именно так просто.

– Не получится, просто настояв на этом, прогнать все мои сомнения.

Я посмеиваюсь.

– Я бы не стал этого делать, даже если бы мог. Мне нравится, когда ты упрямишься.

Персефона перекидывает ногу мне через бедра и садится верхом. Ее волосы растрепаны, а тело освещено струящимся сзади приглушенным утренним солнцем, что проглядывает сквозь шторы, и оттого она похожа на какую-то весеннюю богиню, теплую и земную.

Она смотрит мне в глаза.

– И, раз уж мы заговорили о доверии, я хочу поговорить о средствах предохранения. – Она сидит неподвижно, будто не замечает, как мой член возбуждается под ней. – А именно о том, что я хочу перестать ими пользоваться.

У меня перехватывает дыхание.

– Ты не обязана это делать.

– Я знаю, Аид. С тобой не обязана делать то, что не хочу.

Она так легко говорит об этом, что у меня возникает чувство… Она попросту заставляет меня испытывать чувства. Много чувств. Я осторожно опускаю ладони ей на бедра.

– Я регулярно прохожу обследования.

Она кивает, будто ничего другого не ожидала, и верит мне на слово. Ее абсолютное доверие слегка ошеломляет меня. Персефона накрывает мои ладони своими.