Он подходит ближе, держа его так, словно предлагает мне. Я стону, мои челюсти крепко сжимаются, когда я жажду яда в его руке.

— Ты ведь очень этого хочешь, Максим? Вот, позволь мне...

Теперь он стоит надо мной, злобно глядя сверху вниз. Его рука опускается, и мой мозг раскалывается надвое. Одна половина меня хочет пробить кулаком стену с его ядом. Другая половина меня хочет упасть на колени и умолять об освобождении, которое он предлагает.

Сергей проводит кончиком иглы по моему предплечью. Перед глазами все плывет. Моя кожа жаждет, чтобы ее пронзил металл. Мои гребаные молекулы гудят при воспоминании о том, что в нем содержится.

— Ты хочешь этого, не так ли, маленький гребаный наркоман, — рычит он. — Больше всего на свете.

Я ошеломленно киваю.

— Больше, чем еда, вода...

Я стону.

— Больше, чем твоя свобода.

У меня кружится голова.

— Больше, чем ты хочешь эту маленькую сучку-докторшу.

Это происходит мгновенно, как щелчок выключателя. Мгновенно прежний я снова похоронен. Новый я слишком силен... Слишком увлечен, слишком напуган демонами своего прошлого, чтобы снова поддаться им. И я знаю, что это произошло из-за упоминания Куинн.

Она не мой новый наркотик и не мое новое дополнение.

Она — мой новый шанс на жизнь. Она — моя свобода.

Я рычу. И внезапно мерцающие видения исчезают. Потребность утихает. Мне не нужно это гребаное дерьмо. И когда я раздавливаю демонов внутри своей пяткой, я чувствую, как во мне нарастает сила.

Я даже этого не хочу. Потому что Сергей неправ. Героин всегда может иметь надо мной определенную власть. Но есть кое-что, чего я хочу, в чем нуждаюсь и чего жажду больше всего на свете.

Это Куинн, а не игла. Мне это больше никогда не понадобится и не захочется. Но она? Она... она — все для меня и мое будущее. И теперь я сделаю все, чтобы вернуть ее.

Сергей все еще смотрит на меня с ухмылкой, крутя иглой перед моим лицом, словно насмехаясь надо мной. Но он больше не волшебник, удерживающий меня мощным заклинанием. Он клоун, жонглирующий пирогами на арене цирка.

Я напрягаюсь, стиснув зубы. Мои мышцы напрягаются. Сергей опускает глаза и весело улыбается.

— Ты сильный, — смеется он, глядя на то, как мои руки напрягаются, пытаясь освободиться. — Но ты недостаточно силен, чтобы сломать наручники, глупая маленькая сучка.

Но я просто улыбаюсь про себя. Он прав, но снова неправ. Я не могу сломать наручники своей собственной грубой силой. Но мне не нужно разрывать свои оковы. Мне просто нужно разорвать то, к чему я привязан.

Эта тюрьма финансируется военными. Я был в армии — в России, но все военные одинаковы, когда дело доходит до денег. Все — от оружия, из которого мы стреляем, до танков, на которых мы ездим, до стульев, на которых мы сидим в офисах, — было приобретено по самой низкой цене.

Эта тюрьма была построена для того, чтобы вечно держать таких людей, как я, прикованными. Но это кресло было изготовлено кем-то, кто пытался сэкономить полцента, срезав все возможные углы.

Мои мышцы напрягаются все сильнее и сильнее. Наручники впиваются в кожу до крови. Сергей смотрит на меня со смесью веселья и замешательства.

— Какого черта ты вообще пытаешься...

Скрипит металл. Моя челюсть сжимается так сильно, что болит лицо. Я рычу, и Сергей бледнеет, отступая назад.

— Прекрати! — Он выплевывает. — Ты никогда не выберешься...

С грохотом и звуком выворачивающегося металла кресло разламывается по швам, дерьмовая сварка трескается от напряжения. Я вскакиваю на ноги, рыча, как медведь в клетке, который только что вырвался на свободу. Мое тело вытягивается, я выпрямляюсь, нависая над испуганным Сергеем. Наручники болтаются на кровоточащих запястьях, подлокотники кресла болтаются на них.

Лицо Сергея бледнеет, когда мой взгляд останавливается на нем.

— Черт…

Я врезаюсь в него, практически вдавливая в стену своим телом. Игла падает, и мой ботинок опускается на нее, разбивая вдребезги. Я рычу, когда моя рука вытягивается вперед, мои пальцы сжимаются на мясистом горле Сергея.

Но я жду. Я просто держу его, наблюдая, как он плачет и мочится.

— Пожалуйста! — Он умоляет, как настоящий хулиган без когтей. — Подожди, пожалуйста! Пожалуйста, Максим! Пощади!

Я слабо улыбаюсь. — О, я не собираюсь тебя убивать, — рычу я. — Но ты пожалеешь, что я этого не сделал.

Я засовываю руку в его карман и вытаскиваю ключи от своих наручников. Они соскальзывают с моих запястий и оказываются на его. Я привязываю другие концы к металлическому операционному столу.

Я обвожу взглядом комнату. И я почти смеюсь над иронией того, что я снова здесь, где все началось.