Когда я набираю последнюю цифру, я изо всех сил бью локтем в живот Заккарии. В тот момент, когда я чувствую, что его хватка ослабевает, я бросаюсь в сторону и выбиваю его из равновесия. Мгновение спустя пуля Санти вонзается в грудь Заккарии, когда ответный огонь итальянца обрушивается на него.

Я снова кричу, наблюдая, как падает мой муж.

Вырываясь, я наполовину бегу, наполовину ползу туда, где лежит Санти. На его белой рубашке расплывается красное пятно. - О Dios mío! - Я всхлипываю.

- Талия, - шипит он, отметая мою растущую панику, когда вкладывает пистолет мне в ладонь. - Это наш единственный шанс, muñequita. Не дай ему уйти.

Оглядываясь, я наблюдаю, как Заккария забирается на заднее сиденье, когда посадочные салазки вертолета начинают подниматься с вертолетной площадки. В этот момент я вижу всех женщин, которым он причинил боль. Я вижу всех женщин, которым он собирается причинить боль.

Сжимая пистолет, я поднимаюсь с земли.

Я восстаю из своего пепла.

- Сделай это, muñequita.

Я поднимаю пистолет и прицеливаюсь, выпуская восемь пуль по рулевому винту, а затем наблюдаю, как вертолет резко отклоняется в сторону, вздымая клубы серого дыма и пламени. В тот момент, когда он исчезает из виду, как только гравити делает свой последний жестокий выстрел, я отбрасываю пистолет и поворачиваюсь обратно к Санти.

Он снова поднимается на ноги и хватается за плечо.

- Не говори Грейсону, но твоя цель лучше, чем у него, - говорит он сквозь стиснутые зубы.

Еще пять шагов, и я снова в его объятиях. Я вернулась в единственное место, где хочу быть.

- Этот день рождения - отстой, - бормочу я ему в шею.

- Дайте мне неделю в больнице, и я заглажу свою вину.

- Если я подарю тебе жизнь, ты отдашь мне свою?

Он ловит мой рот грубым поцелуем, в котором чувствуется вкус нашего будущего.

Я целую его в ответ поцелуем, отдающим вкусом теней и звезд.

Эпилог

Санти

Год Спустя

Говорят, когда ты обнаружишь, что стоишь в конце, вернись к началу.

Я помню, как подумал именно эти слова в ту ночь, когда мой мир погрузился во тьму, и мой величайший грех стал моим высшим спасением. Имея это в виду, кажется вполне уместным связать наши сердца в том же месте, которое впервые вдохнуло в них жизнь.

Место, где снежный ангел показал мне, что такое мужество.

Маленький вестибюль в задней части церкви Святого Сердца погружен в тишину, и впервые с тех пор, как Талия вошла в мою жизнь, я преследую ее, а не убегаю от нее.

Моя просьба об уединении - это не регресс. Это шаг вперед, проистекающий из необходимости принять мир, который он предлагает, а не одиночество.

Расстегивая смокинг, я откидываюсь на спинку стула и медленно переворачиваю четвертак между пальцами, наблюдая, как судьба решается поворотом монеты.

Я так сосредоточен, что едва замечаю, как открывается дверь. Даже тогда мне не нужно поднимать голову, чтобы понять, кто там. Присутствие моего отца может задушить комнату так же быстро, как и приказать ей.

- Что ты делаешь? - спрашивает он, подходя и становясь рядом со мной.

- Думаю о том, что Лола сказала в прошлом году.

- Опасные воды, - сухо замечает он, но я слышу веселье в его голосе, когда он засовывает руки в карманы брюк от смокинга.

Я хихикаю, не отрывая взгляда от четвертака. - В прошлом году, когда Талия попросила о дистанции ... - уточняю я, моя мимолетная улыбка исчезает, когда я поднимаю на него взгляд. - Но такие мужчины, как мы, настроены не столько на то, чтобы отступать, сколько на то, чтобы душить. Тяжело выдыхая, я сжимаю монету в кулаке. - Отпускание испытало мою силу сильнее, чем любая пуля. Воспоминание о разговоре, который у меня тогда был с Лолой, заставило меня задуматься обо всем.

- Все? он повторяет. - Это довольно обширная тема.

- La Boda Roja, - уточняю я. - Война с Сантьяго, мои амбиции, пересечение путей с Талией… Я спросил Лолу, задумывалась ли она когда-нибудь, было ли все это каким-то образом предопределено. Что это был только вопрос времени, когда две стороны размылись и это перестало быть орлом или решкой, — поднимая глаза, я встречаюсь с его заинтригованным взглядом, — и просто стало одной монетой.

Он прислоняется спиной к антикварному столу, чтобы обдумать это, и я в очередной раз отмечаю, насколько мы похожи. Дело не только в наших одинаковых смокингах — простых, неброских и совсем не похожих на Карреру. Дело в упрямо сжатых челюстях. Зеркальные манеры. Зачесанные назад темные волосы, вынужденные подчиняться, чтобы создать видимость власти.

Его решение не садиться рядом со мной не является игрой за власть, и впервые в наших отношениях я не возмущаюсь этим. Заключив перемирие с нашим врагом, мы заключили свое собственное. Я больше не наследник, сражающийся за его имя. Я сын, который разделяет его с королем, согласным на это.