Где-то в моей голове начинается еще один обратный отсчет.

Три.

Он бросается вперед и поднимает меня на ноги.

Два.

Он прижимает меня к живой изгороди и держит в плену за горло. - Раздвинь для меня ноги, маленький ягненок. Я хочу услышать, как ты блеешь для меня. Когда я отказываюсь это делать, он сжимает и сжимает, пока другая тень не начинает красть мое зрение.

Один.

- Я собираюсь заставить каждую твою гребаную частичку истекать кровью. Начиная отсюда. Я чувствую, как тупая рукоятка его кинжала упирается мне между ног.

Не в этой жизни.

Собрав все оставшиеся у меня силы, я опускаю руку между нами и сжимаю его член так сильно, как только могу, поворачивая его против часовой стрелки под уродливым углом.

- Ты гребаная сука! - визжит он, отшатываясь от меня, хватаясь за промежность, его лицо покрыто красными пятнами ярости и неверия.

- Я тоже знаю историю Англии, мистер Спейдер, прохрипела я, надвигаясь на него, голая и окровавленная, как какая-нибудь гребаная королева-воительница. Сводя на нет его угрозы и проклятия, я так быстро погружаюсь в свою собственную тьму, что больше не чувствую жжения. - Мне всегда нравилась песня о короле-мудаке, который умер со стрелой в глазу.

С этими словами я взмахиваю рукой и глубоко вонзаю острый кончик в его левую глазницу.

Талия

Только в темноте можно увидеть звезды.

Моя Máma хранит копию этих слов в рамке на своем прикроватном столике рядом с фотографиями меня, Эллы и папы, нашей сводной сестры Изабеллы, а также своей подруги детства Анны. Когда я был ребенком, я обычно извивался в ее объятиях на рассвете и наблюдал, как они становятся смелее и ярче с восходом солнца.

Мне так отчаянно хотелось понять, что они означают.

Я знала, что они, должно быть, важны, просто из-за их почетного места рядом со всеми людьми, которых она любила больше всего на свете. Но в восемь лет ты не склонен слишком глубоко копаться в подтекстах. Вы остаетесь в безопасности на поверхности, чтобы не быть укушенными ими.

Однажды, когда я стала старше, я набралась смелости спросить ее, и ее ответ был таким же загадочным, как загадочная улыбка, которую она приберегает для нашего отца. Она сказала, что они были похожи на тропинку — вроде той, что вела к нашему частному пляжу, — только эта вела ее обратно к недостающим частичкам ее сердца.

Я никогда не забуду ее ответ.

Со временем я поняла истинное значение слов Мартина Лютера Кинга, но так и не нашла способа сопоставить их с тем, что она сказала мне в тот день.

Только сейчас, когда я прикована к стене в кромешной тьме подвала, задыхаясь от агонии и заброшенности, я наконец понимаю... Когда-то она была в таком же отчаянии, как и я, но каким-то образом, в своей собственной темноте, она нашла способ вернуться к любви.

Как будто я найду свой путь обратно к нему.

Потому что в темноте даже ненависть приобретает более мягкую оболочку.

Инфекция в моей ноге вызывает у меня лихорадку. Я понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как люди Заккарии нашли меня стоящей на коленях над мертвым телом Монро Спейдера с его средневековым кинжалом в руке. В тот момент, когда я наконец победила монстра и снова пересекла черту, заняв первое место.

Я перешла дорогу и множеству других, но меня уже не волнует утраченная мораль. Теперь все дело в выживании, и если мне снова придется убивать, я это сделаю. Если мне придется убить всех в этом забытом богом городке, чтобы снова ощутить вкус свободы, ощутить вкус любви, так тому и быть.

Это внутренняя риторика — наркотик, — который движет моим отцом. Странно, что я вижу это так ясно сейчас, там, где я вообще ничего не вижу. Я всегда предполагала, что им двигала ненависть, но на самом деле это любовь — во-первых, к нашей матери, а затем к его детям… Впервые я вижу, как все его составляющие складываются воедино, делая его таким бескомпромиссным, сложным, жестоким человеком, каким он является.

Если я когда-нибудь выберусь отсюда живым, я расскажу ему о своей тени, а он расскажет мне о своей тьме.

Пожалуйста, Боже, позволь мне выбраться отсюда.

Под теплым одеялом лихорадки все болит. Все загрязнено и в пятнах. Они притащили меня сюда за волосы, и у меня болит кожа головы. Моя нога горит. На моих руках и лице засохшая кровь, но это не моя. Я ударила Спейдера двадцать три раза, пока он не умер с моим именем на устах, и я не сожалею.

Мне не жаль.

Этот подвал - мое наказание за то, что я сопротивлялся, но я приму все, лишь бы они уберегли Лолу и Розалию от худшего.