– Пожалуйста, позволь тебя увидеть. – Я задыхаюсь, издавая душераздирающий крик. Я вытираю слезы и опускаюсь на колени, прижав их к мерзлой земле, в которой под камнем теперь навеки лежит Доминик. Правда, которую я бы всей душой желала изменить.

Такого я даже не представляла. Я уже знала, что от одного взгляда на его надгробие все станет реальным. Я с трудом вернулась к некоему подобию здравомыслия, не имея ни грамма доказательств того, что произошло той ночью. Наконец, они у меня появляются, но это ни капли не утешает. Только причиняет невыносимую боль. Ту, которая никогда меня не покинет. Мне так и не довелось оплакать его должным образом. Не так, как я того заслуживала, будучи той, кого он любил и которая любила его, потому что все пошло наперекосяк еще до его смерти. Но я благодарна за те минуты, что мы провели вместе, даже если они были драгоценными и немногочисленными.

Я перевожу взгляд на соседнюю с Домиником могилу и обращаюсь к женщине, которая присоединилась к нему всего несколько месяцев спустя и теперь покоится рядом.

Глотаю ком в горле, вспоминая страх в ее глазах той ночью, когда мы познакомились. Боялась ли она, когда умирала?

– Скажи, Дельфина, ты нашла черный ход? Твой племянник открыл его для тебя?

Поднимается ветер, и я дрожу в куртке, впервые за долгое время размышляя о своей смертности. Я увидела смерть воочию до того, как покинула Трипл-Фоллс. Теперь я ничего не боюсь и намерена воплотить в жизнь тысячи своих грез.

Мой взгляд скользит по скоплению надгробных плит.

Здесь покоится вся семья Тобиаса, и если я чего-то и боюсь, так это мысли о его смертности. Что однажды он займет место рядом со своей семьей.

Я снова смотрю на могилу Доминика, и меня охватывает очередная волна горя. Я подавляю ее, не собираясь поддаваться. Я не могу впадать в скорбь, иначе не выживу.

Еще рано.

– Repose en paix, mon amour, je reviendrai^[41].

На пути к дому я поправляю зеркало заднего вида, и в памяти всплывают мучительные воспоминания о дне, когда я спасалась отсюда бегством.

Выстрелы, запах крови моего поверженного возлюбленного и ощущение ее на моих руках.

Адреналин сошел на нет примерно через час, оставив боль в конечности, уступив опустошению. Это были самые страшные часы в моей жизни.

«Ты уедешь. И никогда не вернешься».

Я покинула зону боевых действий, не зная, живы ли любимые мужчины, не ранены ли они, не винят ли меня и будут ли ненавидеть до конца жизни, если выживут. Но те проклятые приказы вынудили меня чувствовать себя ядом, причиной, что все пошло не по плану.

Подробности той поездки до сих пор помнятся смутно. Подъехав к границе Атланты, я остановилась у шумной автозаправки и опустила защитный козырек, увидев, что уголок рта испачкан кровью Доминика. Нашла оставленную в машине бутылку с небольшим количеством воды и пальцами постаралась стереть пятно с лица. Вгляделась в свое отражение и увидела красные глаза, темные круги, бледную и влажную кожу. Когда бутылка опустела, я рванула на заправку, пригнув голову и спрятав руки в подмышках. Заперлась в туалете. Опорожнила мочевой пузырь, а потом смотрела на себя в зеркало над грязной раковиной, ожидая увидеть то, что чувствовала. Единственное, что привлекало внимание, – пятно на моих руках, кровь мужчины, который признался мне в любви за несколько минут до того, как испустил последний вдох. Я снова и снова переворачивала ладони, желая сохранить эти пятна крови, удержать единственное, что от него осталось, какой бы глупой и нездоровой ни была эта мысль.

Слезы капали с подбородка, пока я отскребала запекшуюся кровь из-под ногтей и смотрела, как утекает в сток розоватая вода.

Услышав в метре от себя тихий стук, я перестала плакать и ополоснула лицо прохладной водой. Когда открыла дверь, за ней стояла женщина в рубашке и теннисной юбке, держа на руках девочку в таком же наряде. В знак приветствия они улыбнулись, в их глазах было столько жизни, что потрясение, охватившее меня при виде них, таких опрятных и элегантных, таких простых и с такими непринужденными улыбками, дало понять, в какой глубокой яме я оказалась. Я инстинктивно ответила им улыбкой, зная, что это станет моей новой маской. Я вспомнила, как ненавидела эту маску, как она не подходила той минуте, но с того самого дня была вынуждена с ней мириться. Эта улыбка стала первой ложью, которую я поведала после отъезда из Трипл-Фоллс.

Тем вечером Сесилия Хорнер умерла, а ее наивное простодушие было уничтожено вместе со всеми глупыми и дурацкими мечтами реальностью, где она с горечью признала, что зло существует, оно рыскает в тени, в ожидании таких невинных душ, как эта маленькая девочка в поло. Девочка, которой когда-то была я.

В реальности, где всегда побеждает неправая сторона, где пули настоящие, люди, которых ты любишь, могут умереть, а ты станешь той, на чьих глазах пропадет свет из их глаз.