— Отец помогал, — с горечью усмехаюсь. — Такие пытки не сошли бы с рук, случись все без ведома родителей. А им было все равно. Рокко — наследник, я — запасной. Я был в его власти, и он мог практиковаться, когда хотел. Он жег меня, раны залечивались, и он делал это снова. Так продолжалось до тех пор, пока он не убил Сюзанну, и я, наконец, не ушел из дома, — рука Валентины скользит по изуродованной плоти без страха. И эти прикосновения разрушают многолетнюю ненависть, которую питал к своему уродству. — Я мог бы сбежать, но, в конце концов, он победил. Страх огня живет во мне, сколько бы я ни старался его подавить. Это постоянное напоминание о том, что он все еще имеет надо мной власть.

От ее молчания сводит живот. Хотел бы я видеть ее лицо.

— Ты говорила, что шрамы не пугают те...

Валентина перебивает меня, не дав договорить: — Я убью его, — шипит она у меня за спиной, и в ее словах столько яда, что мне требуется секунда, чтобы поверить, что это она их произнесла.

Поворачиваюсь и понимаю, что то, что принял за жалость, являлось гневом. Он яростно и неукротимо пылает в ее взгляде, такой сильный, что мне чудится, будто я вижу это живое пламя в ее глазах.

Ее ярость кажется всепоглощающей, намного превосходящей ту, что, по моим ожиданиям, она могла бы испытывать из-за меня.

Но за этим гневом я вижу еще и осознание нашей схожести. Нас обоих преследует боль, меня — физическая, ее — душевная.

Ее шрамы может и не видны, но это не значит, что их нет. Мы два сломанных фрагмента, которые никогда не должны были совпасть, но каким-то образом это произошло и начинает казаться странно идеальным.

Обхватываю ладонями ее лицо и стираю большим пальцем размазанную помаду на щеке.

— Его жизнь — моя, cara.

— Лучше надейся, что у меня не появится такой возможности, потому что, если она будет, обещаю, я убью его сама.

На этот раз мой смех вызван весельем. Но я тут же трезвею, замечая решительное выражение ее лица. Она абсолютно серьезна.

— Это моя вина, что Сюзанна умерла. Я должен был уйти до того, как он причинил ей боль, а не позволять усугублять...

— Тебе было восемнадцать! — вмешивается она.

— Я совершил ошибку, — мой взгляд становится жестким, а ладони крепко сжимают ее лицо. — Но я не повторю ее снова с тобой, cara mia. Я уже предупреждал тебя держаться от него подальше, но ты не слушала, а теперь ты знаешь, на что он способен. Держись от него подальше, Лени. Подальше от его кабинета. Ты видела, что он сделал с собственным братом, а если он поймает тебя, то не просто убьет, он будет пытать тебя и наслаждаться каждой секундой, и на этот раз меня не будет рядом, чтобы спасти тебя.

Сердце замирает в груди при мысли о том, что Валентина попадет в лапы Рокко и будет страдать от его рук. Ярость, какой я никогда не знал, захлестывает меня, перед глазами красная пелена, а в руках жажда крови, которую нужно утолить.

— Обещай, что не пойдешь к нему, — требую я. — Обещай, что будешь держаться подальше.

Валентина поднимает руку и сжимает мою ладонь и, крепко держа, обещает: — Я буду держаться от него подальше.

Ее глаза смотрят глубоко в мою душу, убеждая в клятве, которую она дает, и умоляя поверить. Прижимаюсь к ее губам в обжигающем поцелуе с послевкусием вишни.

Отрываясь, мы улыбаемся друг другу, словно не знаем, что она только что солгала.

Валентина

— Блядь, Мелоди, — ругается Стефано. — Я просил два виски безо льда, а не со льдом.

— Черт, — говорю, наливая заново. — Прости.

— Уже третья ошибка за вечер. Пятьдесят фунтов вылились зря, и «прости» тут не поможет. Соберись, иначе это будет последний раз, когда ты вообще что-то наливаешь за этой стойкой.

Менеджер бара уходит, не дав мне сказать ни слова. За те недели, что я работаю за баром, Стефано показал себя хорошим парнем. Уравновешенный, справедливый, что особенно приятно после того, как я работала с Гвидо. И это первый раз, когда он повысил на меня голос.

Я заслужила. Я рассеянна.

— Ты в порядке? — шепчет Аврора, потянувшись за бутылкой за моей спиной как предлог, чтобы поговорить.

Через два дня после моей последней смены на сцене я спросила Маттео, может ли Капри работать со мной в баре. Я ожидала, что он либо сразу откажет, либо начнет выпытывать, зачем она мне, либо воспользуется этим как рычагом давления, чтобы вытащить из меня информацию.

Но он не сделал ничего из этого. Просто спросил, важно ли это для меня. И когда ответила, что да, он поднял трубку, позвонил Гвидо и сказал, что Капри теперь работает за баром. Я не разобрала, что именно Гвидо заорал в ответ, но с тех пор каждый день ощущаю на себе его обжигающий взгляд.

— Все нормально. Просто много мыслей в голове.

Я не могу думать ни о чем, кроме буквы «Р».