Взгляд Маттео задерживается на мне, насыщенный, как электрический разряд, прежде чем вернуться к брату. В его глазах обещание полного, безжалостного уничтожения, от которого целые армии бежали бы в ужасе.

— Когда увидишься с Сатаной, брат, передай, что это я тебя к нему отправил, — сквозь зубы рычит Маттео, голосом, который едва узнаю.

Не моргнув, он стреляет в Рокко снова.

Маттео

Спокойствие, с которым я до этого воспринимал выходки Рокко, испаряется в одно мгновение, как только нахожу его нависшим над Валентиной — лицо всего в нескольких дюймах от ее, рука занесена для удара. Ярость захлестывает меня, пока я не ощущаю ничего, кроме палящего, сокрушительного жара гнева.

Я мог сдерживать злость, когда дело касалось меня. Но когда это она?

Мертв. Он, блядь, уже труп.

Рокко орет, как бешеное животное, которого пристрелили. Яростный, пронзительный крик вырывается из горла, когда тело вздрагивает от второго выстрела.

Он все еще придавливает Валентину своим весом.

— Слезь с нее, черт возьми, — левое веко дергается в опасном ритме, словно отбивая марш безумия, что медленно охватывает мой разум.

То, что я знал, что это произойдет, ничуть не облегчает боль от того, что вижу. Я был готов ко всему, но не к тому, что это столкновение разнесет все, как землетрясение на десять баллов.

— Маттео, какого хрена ты творишь? — орет он.

— Слезь с нее, — повторяю спокойно. — Ты не доживешь до третьего предупреждения.

Хотел выдать хладнокровие, но голос звучит на грани безумия и истерики.

Рокко скалится, лицо искажено в ужасной гримасе. Он машет в ее сторону здоровой рукой.

— Эта маленькая шлюха…

В глазах вспыхивает кроваво-красный туман. Он вопит, когда третья пуля впивается в его другую руку.

На этот раз тело отшатывается ровно настолько, чтобы Валентина смогла освободить руки. Она яростно отталкивает его от себя. Рокко тянется к ней, когда она начинает отползать, тогда стреляю в четвертый раз, и с удовольствием наблюдаю, как его указательный палец отрывается и отлетает в сторону.

Рокко воет, изрыгая свою боль в ночную тьму. Я держу пистолет наготове, не сводя глаз с Валентины. Она ползет прочь, и все, о чем могу думать — она, скорее всего, раздирает ладони в кровь. Я растяну каждую секунду смерти Рокко.

Мое сердце, как тикающая бомба, отсчитывающая последние мгновения. Удары учащаются, сбиваются, и в какой-то момент накладываются друг на друга так хаотично, что мне кажется оно вот-вот взорвется прямо в груди.

Потом она вскакивает на ноги и бежит ко мне. Руки разлетаются в стороны. Отчаяние подталкивает каждый шаг.

В груди будто образуется черная, зияющая пустота, когда вижу ее лицо. Все в крови и слюне, с засохшими слезами на щеках, рассеченной щекой справа и огромным синяком, проступающим под раной.

Но сквозь кровь и синяки невозможно не разглядеть облегчение, написанное на лице Валентины.

Когда она подбегает ближе и видит ярость, бушующую на моем лице, плечи настороженно напрягаются. Ее сбивает с толку дикость, искажающая мои черты, но она продолжает бежать и с разбега бросается в мои объятия.

Волосы хлещут по моему лицу, окутывая ее запахом. Она зарывается лицом в мою шею, обнимая меня. Что-то тяжелое оседает у меня в груди от осознания, что она в безопасности. Если бы это происходило где угодно еще, при других обстоятельствах, я бы зарычал от удовлетворения ее доверием.

— Ты в порядке? — хрипло спрашиваю.

Валентина вцепляется в мою рубашку с отчаянной силой и молча кивает. Я обнимаю ее за шею одной рукой, второй все еще держу пистолет, направленный на Рокко, и прижимаю к себе. Она дрожит всем телом, опираясь на меня, настолько уязвима, что во мне закипает ярость, способная сравнять с землей весь Лондон, стоит только дать ей волю.

Я снимаю с себя пиджак, накидываю ей на плечи, и растираю руки, чтобы согреть. Наклоняю голову, вглядываясь в ее лицо, отчаянно пытаясь прочитать хоть что-то по выражению, но она прячет эмоции за каменной маской.

— Cara…

— Я в порядке, — с трудом выдавливает она. И по звуку ее голоса ясно, что пострадали связки.

С рыком стреляю в другое плечо Рокко. Он уже корчится на земле, прежде чем мой разум успевает осознать, что рука снова нажала на курок.

— Ты совсем ебнулся, Маттео? — орет он.

Красная пелена застилает зрение, слух, разум. Я ничего не чувствую, кроме первобытной ярости, и желания защитить свое.

— Стой тут, — приказываю Валентине. Голос не терпит возражений.

Подхожу к Рокко и приседаю рядом. Он вздрагивает, когда скалюсь — это едва ли можно назвать улыбкой.