— Я имею в виду, мне совершенно очевидно, за что его можно ненавидеть. Насколько могу судить, в лучшем случае он самовлюбленный нарцисс, в худшем — психопат. Но он далеко не единственный жестокий мужчина в мафии, не говоря уже о Преступном мире в целом, а ты его брат, — она отламывает кусочек хлеба и подносит ко рту. — Должно быть, он сделал что-то лично тебе, раз ты так его ненавидишь. Так почему?

— По многим причинам.

— Назови хоть одну.

В отличие от нее, я уклоняюсь от ответа не потому, что не хочу отвечать.

— Правда уродлива. Уверена, что сможешь с ней справиться?

— Да.

— Он убил мою первую девушку.

Глаза Валентины закрываются, боль искажает ее черты. Губы слегка приоткрываются, и с них срывается тихий вздох удивления.

— Ты любил ее, — говорит она.

Не вопрос, утверждение.

Медленно качаю головой.

— Нет, — ее глаза широко открываются, — самое ужасное, что не любил, — признаюсь я. — Мне было восемнадцать, и мы только начали встречаться. Она мне очень нравилась, но я еще не успел влюбиться. Он убил ее, думая, что любил. У нее вся жизнь была впереди, и она лишилась ее, потому что была со мной. Я буду винить себя за это до конца своих дней, — вновь смотрю на Валентину. — Теперь ты понимаешь, почему я сказал ему, что ты для меня ничего не значишь, и почему постоянно прошу держаться от него подальше. Я не допущу, чтобы это повторилось, особенно с тобой.

Она крутит в руках ножку бокала, отводя от меня взгляд.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — шепчет она. — Я знаю, каково это — жить с таким чувством вины.

Осторожно, словно крадясь на цыпочках, использую предложенную возможность.

— Из-за родственной души, которую ты потеряла?

Она кивает.

— С ним что-то случилось...

— С ней, — поправляет она тихим шепотом.

Узел в груди ослабевает. Она клялась, что это был не ее бывший возлюбленный, но она называла этого человека своей родственной душой, и я понимаю, что ревность, с тех пор бурлящая во мне, медленно разъедала изнутри. Знание того, что это женщина, успокаивает израненную плоть моего нутра, а тот факт, что она доверяет мне эти, казалось бы, мелкие, но такие важные кусочки информации, и вовсе исцеляет.

— С ней что-то случилось, когда ты была со мной?

Валентина кивает.

Наконец-то кусочек головоломки сложился.

— И поэтому ты не пришла в отель той ночью?

Снова кивает.

Наконец-то я знаю почему.

Но вместо облегчения от того, что она исчезла не из-за меня, чувствую горечь, зная, что настоящая причина принесла ей столько боли.

— Потеря той, кого я так сильно любила, ожесточила меня. Мне трудно быть уязвимой, это больше не является для меня чем-то естественным. Я потеряла так много людей… так каков смысл открываться, если это принесет еще больше боли?

Горе волнами исходит от нее. Это очевидно, и я не понимаю, как не заметил этого раньше. То, что принимал за отчужденность, теперь видится своего рода самозащитой. Пузырчатой пленкой, обволакивающей ее и не позволяющей новой боли проникнуть в нее.

— Это не твоя вина.

— Ты этого не знаешь, — ее глаза, наконец, возвращаются к моим. И неприкрытая уязвимость в них разрывает меня на части, взывая к защитным чувствам, живущим глубоко в моей крови. — Ты даже не знаешь, что произошло.

— Мне не нужны все подробности, чтобы понять, что ты не виновата, — хочу сказать, что мне до смерти хочется узнать детали, что она может мне доверять, но боюсь спугнуть и услышать: «pavona».

— Виновата. Я... я..., — она тяжело сглатывает, ее голос дрожит от накатывающих слез. Наконец она шепчет так тихо, что едва разбираю слова: — Я солгала, — молчу, позволяя ей продолжить, хотя внутри все сжимается от явного страдания в ее голосе. — В ту ночь я сказала ей, что отлучусь в туалет и скоро вернусь. Но встретила тебя и... исчезла больше чем на час. Когда меня спросили, где я была, когда ее похитили... я не смогла сказать правду и признать, что это моя вина. Я сказала, что отсутствовала всего десять минут. Струсила.

Признание стремительно вырывается из нее, будто она не в силах остановиться, словно ее совесть пытается освободиться от бремени. Она не плачет, но почему-то пустота в ее голосе пугает еще больше.

— Теперь ты знаешь, что мне очень знакомо чувство вины. Оно пожирает меня заживо каждый день на протяжении последних восемнадцати месяцев.

Мне хочется протянуть к ней руку, но что-то подсказывает, что сейчас она не нуждается в физическом утешении.