— Обязательно, малыш, — настаивает она, с нежностью глядя на меня. — Он будет моим шурином, — Тесс берет его за бицепс и мило улыбается, чтобы отвлечь. — Почему бы нам не оставить их наедине? Им есть о чем поговорить.

Снова сосредотачиваюсь на своей невесте. Она льнет ко мне, положив голову на плечо. Глаза закрыты, кажется, вот-вот задремлет. Вблизи замечаю темные круги под ее глазами. Она плохо спала.

— Я не оставлю с ним свою сестру, когда он только что вышел из комы. Мы не знаем, опасен ли он.

Игнорируя шушукающуюся парочку, беру ее лицо в ладони и замираю. Просто держу в своих руках, восполняя то, чего, по-видимому, был лишен целый месяц. Кома была небытием, и именно такова жизнь без нее.

— Мужчина с ожогами третьей степени на двадцати процентах тела, который сейчас удерживает на себе всю массу тела твоей сестры, не представляет для нее опасности, Тьяго, — он собирается возразить, но она достает из сумочки пакет и показывает ему. Он закрывает рот, его веки тяжелеют. — Я купила твои любимые конфеты. Подумала, ты сможешь найти им хорошее применение.

Он мурлычет: — Ты играешь грязно, amor.

— Не так грязно, как надеюсь, ты будешь играть через пять минут.

— Ладно, убирайтесь к чертовой матери, — огрызаюсь я, стараясь сохранить тон ровным.

— Не стоит так разговаривать с будущим шурином, — говорит Тьяго, уклончиво давая свое благословение. Не то чтобы я в нем нуждался. Смотрю на него, и он пронзает меня испытующим взглядом. — Ты отказался от всего ради нее. Почему?

— Я люблю ее.

Тьяго хмыкает и обнимает жену за плечи.

— Сделай так, чтобы я никогда не усомнился в этом, если только не хочешь пребывать в вечной коме.

Мои глаза все еще прикованы к лицу Валентины, поэтому не вижу их, лишь слышу, как они останавливаются у двери палаты.

— Мы с тобой одна семья? — губы Тьяго растягиваются в лукавой улыбке. — Должно быть весело, — он говорит это, словно весело будет всем, кроме меня.

Игра продолжается.

Опускаю взгляд, когда руки настойчиво толкают меня в грудь.

— Тебе не следует вставать, — ругает Валентина и приказывает: — Ложись обратно в кровать.

— Нет, — отвечаю я, крепче обхватывая ее талию. — Похоже, я не обнимал тебя целый месяц. Наверстываю упущенное.

Губы Валентины дрожат, и она отводит взгляд.

— В чем дело, cara? — мягко спрашиваю я.

— Врачи не были уверены, что ты очнешься. Говорили, что я должна быть готова к тому, что ты... — она моргает, и по щеке катится слеза. — Что я должна быть готова к тому, что ты умрешь, — ее голос срывается, и она толкает меня. — Я говорила тебе. Говорила, что не хочу, чтобы ты умирал за меня.

Беру ее за руки, замечая, что они все еще обернуты тонким слоем марли, и прижимаю их к груди.

— Если бы мне пришлось пережить ту ночь еще тысячу раз, я бы каждый раз делал один и тот же выбор. Моя жизнь перестала принадлежать мне с той ночи, когда я встретил тебя. Мне не интересен мир, в котором нет тебя, Лени.

— Мне кажется, ты недооцениваешь, как сильно я тебя люблю, Маттео. Ты думал, я оставлю тебя там, думал, что выберу мир без тебя?

Качаю головой.

— Я надеялся, cara. Надеялся, что ты спасешь себя, но в глубине души знал, что ты примешь безрассудное, импульсивное решение, — мои губы находят ее. — Просто не мог с этим смириться.

Острая, колющая боль пронзает спину. Вздрагиваю и громко стону.

— Тебе больно...

— Тебе больно, — рычу я, переворачивая ее ладони и нежно целуя. — Ты обожгла руки.

— Мне пришлось убрать с тебя балку. Она бы убила тебя, Маттео.

Из груди вырывается глубокий собственнический гул, когда я притягиваю ее ближе.

— Думаю, я страдал в детстве, чтобы заслужить твою любовь во взрослой жизни.

Ее взгляд смягчается, и еще две слезинки скатываются по лицу. Смахиваю их большими пальцами.

— У тебя ожоги третьей степени по всей спине, Маттео.

Снова целую ее.

— Мне плевать.

— Кожа полностью покрыта шрамами...

Еще один поцелуй.

— Плевать.

— Маттео, — поднимает руку, останавливая меня. — Буква «Р»... она исчезла. Ожоги стерли ее.

Тяжелый груз, о котором и не подозревал, спадает с плеч. До этого момента я и не осознавал, насколько сильное психологическое давление оказывает этот шрам. Впервые за десять лет я дышу полной грудью.

Валентина нерешительно смотрит на меня.

— Это хорошо, cara, — успокаиваю ее. — Это шрамы, которые я хотел получить, шрамы, которые буду носить с гордостью, потому что они показывают, как далеко я готов зайти ради тебя.

Она снова падает в мои объятия, и мы держимся друг за друга, цепляемся, словно боясь разлуки.

— Что... — раздается голос из дверного проема. — Какого черта ты делаешь?