Тело Маттео висит на мне, опасно балансируя. Он словно младенец, повисший у меня на спине в слинге, только его внушительный вес ничто не поддерживает. Ничто, кроме моих пальцев, вцепившихся в его руки, удерживая, когда он начинает сползать.

— ¡Tú puedes hacerlo!19 — шепчу и рывком встаю на ноги.

Вес Маттео смещается, я почти падаю, едва выпрямившись. Нас спасает только то, что хватаюсь за бра на стене. Оно обжигающе горячее, и боль вспыхивает с новой силой, которую до этого подавлял адреналин.

Согнувшись под неестественным углом и неся тело Маттео у себя на спине, я делаю шаг вперед.

И еще один.

Едва не вскрикиваю от облегчения, когда он держится на спине, и мне удается пройти еще несколько футов.

Но мы еще далеко не в безопасности.

Каждый шаг — как марафон.

Это невыносимо.

Но это ничто по сравнению с болью от неизвестности, жив ли Маттео. Я не чувствую, как его грудь движется.

Пожалуйста, пусть он будет жив.

Пожалуйста.

Слезы текут по лицу. Эмоции тихо вырываются, пока решимость подталкивает меня все ближе к окну.

Десять шагов.

Девять.

Пять.

Три.

Обжигающий жар охватывает лодыжку, и я вскрикиваю. Опустив взгляд, вижу, что штанина горит.

Я от неожиданности отпрыгиваю назад, на секунду забыв, в каком положении нахожусь. Мгновение потери концентрации, и этого достаточно.

Маттео соскальзывает с моей спины и утягивает меня за собой. Он падает на спину с глухим ударом о пол.

Боль вырывает его из бессознательного состояния пронзительным, раздирающим душу криком. Я едва не закрываю уши от животного, оглушающего вопля.

— Прости меня, прости, любовь моя, — повторяю я, протягивая к нему руки.

Во второй раз за эту ночь мои пальцы хватают лишь воздух.

Меня резко отдергивают назад за плечи. Я реагирую с запозданием, сбитая с толку. Только когда понимаю, что меня тащат к окну, начинаю сопротивляться.

— Стойте! Отпустите меня! — кричу, вырываясь из рук того, кто держит меня, но ни на секунду не отвожу взгляд от неподвижно лежащего Маттео. — Уберите от меня руки!

Удивление сменяется паникой, когда пересекаю оконную раму. Я могу лишь беспомощно наблюдать, как меня уносят от Маттео.

— Пожалуйста, отпустите, пожалуйста! Я не могу его оставить! — умоляю, не только словами, но и изо всех сил сопротивляясь мужчине, который держит меня. — Маттео! МАТТЕО!

Я хватаюсь за раму, вновь и вновь выкрикивая его имя, позволяя страху разъедать меня, пока взгляд прикован к моему жениху.

— Пожалуйста, он лежит на спине, — рыдаю я, голос срывается на хрип. — Я не успела его перевернуть, ему больно. Пожалуйста, помогите ему. Пожалуйста.

Пожарный спускает меня по лестнице. Как бы яростно я ни боролась, он не отпускает.

Маттео исчезает из виду.

И я схожу с ума.

Брыкаюсь, царапаюсь и кусаюсь. Атакую грудь, руки, лицо своего спасителя — все, до чего могу дотянуться ногтями. Мне не нужна жизнь, если я не могу спасти его.

Кто-то обнимает меня, прижимая мои руки к бокам.

— Валентина!

Звук моего имени заставляет меня замереть.

Чье-то лицо приближается, и слова звучат прямо у уха: — Успокойся, — холодно приказывает Энцо. — За Маттео сейчас вернутся. Он выберется, но сначала мы должны убедиться, что ты в безопасности, хорошо? Он бы хотел этого.

В его голосе столько спокойствия. Я не знаю, из-за чего именно, из-за того, что мы знакомы, или уверенности в интонации или знания того, что Энцо не позволит Маттео умереть, но паника сразу отступает.

Я киваю, с трудом сглатывая внезапный ком в горле.

— Я возьму ее, — слышу, как он говорит пожарному, прежде чем оказываюсь в его объятиях.

Он спускает меня. Я не смотрю вниз, туда, где ждет спасение. Смотрю вверх, на горящее здание, в котором лежит любовь всей моей жизни.

Пожарный, что держал меня первым, возвращается вверх по лестнице и исчезает в клубе. Энцо бережно опускает меня на землю. Его рука на моем спине задерживается на секунду, чтобы убедиться, что стою на ногах, и только потом отпускает.

— Давай отведем тебя к скорой…

Я резко поворачиваю к нему голову.

— Нет.

Он собирается возразить, но перебиваю его: — Я никуда не пойду, пока не узнаю, что он в порядке. Пока не узнаю, что он жив.

Что бы Энцо ни увидел в моих глазах, он понимает, что спорить бесполезно. Его губы сжимаются в тонкую линию, но он кивает. Поднимает глаза вверх, куда-то вдаль. В них на мгновение появляется уязвимость. С трудом сглотнув, он снова смотрит на меня.

— Смотри.