Я выбегаю из машины и бросаюсь за Маттео. Пытаюсь догнать, но он уже слишком далеко. Бежит, как одержимый, прямо к входу в пылающее здание.

— Валентина! — снова кричит он.

Я вижу, как он прорывается мимо полицейского, который поднимает руку у ленты, чтобы остановить его, и сталкивается с двумя пожарными, преграждающими путь. Они хватают его за руки и отталкивают назад, пытаясь остановить.

Он делает всего один шаг назад, затем резко вырывает правую руку и с размаху бьет пожарного, все еще держащего его за левую. Тот падает на землю.

— Остановите его! — кричу пожарному, понимая, что он собирается сделать.

Я всегда защищал Маттео. С самого детства, с тех пор как он спас мне жизнь.

Но на этот раз я опоздал.

Пламя ревет. Жар такой, что дыхание перехватывает. Воздух горит.

Но Маттео не замедляется и не колеблется. С именем Валентины, как боевым кличем на устах, и без тени страха, преследовавшего его двадцать лет, он бросается в пламя, чтобы спасти любовь всей своей жизни.

Маттео

Когда врываюсь в Firenze, перемена температуры обрушивается на меня, как удар грузовика. Я отшатываюсь, прикрывая глаза предплечьем от ослепительного света бушующего пламени.

Огонь высотой в восемь футов и выше собирается в круг посреди танцпола и тянется к дальним стенам клуба. Оно лижет стены с потрясающей яростью — пугающе красивое и разрушительное.

Это не случайность.

Такая идеальная форма круга — явный признак использования горючего.

Огонь пожирает все на своем пути с неутолимой жадностью. Столы, стулья, люстры, бра, шторы, все мгновенно превращается в обугленные останки. У меня сжимается желудок, клуб практически не сопротивляется разрушению. Пламя распространяется слишком быстро.

А Валентина на втором этаже.

Я игнорирую инстинкты самосохранения, приказывающие мне бежать прочь, и пробираюсь глубже в здание. Ни один страх не может сравниться с тем первобытным ужасом, который рвет мои вены на части от одной мысли, что Лени в опасности.

И как бы глубоко ни была укоренена моя пирофобия, она ничто по сравнению с моей любовью к ней.

Снаружи стоит невыносимый хаос: сирены, крики пожарных, вопли прохожих, но как только делаю несколько шагов вперед, огонь заглушает все эти звуки, поглощая меня в своем собственном оркестре ужаса.

Рокко всегда пытал меня, используя небольшие источники пламени, я никогда не думал, насколько громким может быть настоящий пожар.

Мебель трещит, вспыхивая и лопаясь. Деревянные балки скрипят и гнутся. Шторы шипят, пока сгорают дотла. Стекло на барной стойке лопается. Бра и люстры взрываются, осыпая пол смертоносными осколками.

Кажется, что сам клуб кричит от боли.

Если бы ужас можно было выразить звуком, он звучал бы именно так.

Сквозняк врывается через разбитые окна, сталкиваясь с пламенем. Его мгновенно лишают жизни: кислород выжигается, а остатки превращаются в едкий, отравляющий воздух.

У меня кружится голова. Лени где-то здесь, заперта в этом доме смерти.

На фотографии у нее под глазом была тонкая струйка крови.

Я не смог понять, жива ли она.

Во мне открывается черная бездна. Я не в силах даже представить это. Из груди вырывается сдавленный, отчаянный крик, и я бросаюсь к лестнице.

— Я иду, Лени! — кричу, надеясь, что она услышит сквозь рев огня. — Не бойся! Я уже рядом, клянусь тебе, cara!

Она жива.

Должна быть.

Она просто обязана быть жива.

Мои ноги стучат по ступеням. Я перепрыгиваю через две за раз, страх впервые гонит меня вперед. Держусь ближе к перилам, огонь уже добрался до нижней ступени и теперь ползет вверх по стенам. С крючьев падают картины, масло на них только подкармливает пламя, как бензин.

Добравшись до верхней ступеньки, останавливаюсь и оглядываюсь назад. Нижней части лестницы больше нет. Огонь уничтожает все на своем пути, преследуя меня, как хищник свою добычу.

Я изо всех сил стараюсь не поддаться панике, поднимающейся в груди.

Найти Валентину — вот все, что имеет значение.

Я разберусь, как выбраться отсюда, когда она снова будет в моих объятиях. Я не религиозен. И уж точно не заслуживаю чуда. Но сейчас молюсь.

Только бы найти Валентину живой. Клянусь, я больше никогда не выпущу ее из виду. Привяжут ее к себе, если придется.

— Ле…

Приступ кашля душит, не давая договорить ее имя. Дым обжигает изнутри, я задыхаюсь, как будто кто-то выживает из меня воздух.

Я срываю с себя футболку и прижимаю к лицу.

Мои глаза высыхают от недостатка влажности в воздухе. На этом этаже совершенно темно, лишь в конце коридора пляшут отблески огня.