— Как это возможно? — хмурюсь. — Было объявлено о твоей помолвке с Мариной, если Дагни не твоя бывшая... — и тут до меня доходит. — Энцо, что ты натворил?

Снова тишина.

— Только не говори, что ты сейчас спишь с ней, — стону. — Что не так с тобой и твоим кузеном, что вы начинаете что-то в самый неподходящий момент? Она знает?

— Как думаешь, почему она влепила мне пощечину? — бормочет он.

Паркуюсь и выхожу из машины, зажимая телефон между ухом и плечом.

— Что ж, мне она очень нравится, так что когда мы встретимся, и она все расскажет, боюсь, мне придется встать на ее сторону.

— Что? Это несправедливо, — слышу, как он возмущается на другом конце провода, выплескивая свое негодование. — Я присматривал за тобой.

— Это несправедливо, но женская солидарность и все такое. Прости, — говорю, закрываю машину и направляюсь по переулку к черному входу.

— Ты... — восклицает, но тут же замолкает. — Твоя невеста, — говорит он, отвечая на вопрос, который я не слышала. Голос приглушен, будто Энцо отвернулся от телефона. — Я ей не звонил, это она звонит, чтобы подвесить меня за яйца. Поверь, я хочу разговаривать с ней примерно так же, как и ты не хочешь, чтобы я это делал.

— Грубо, — щебечу я, а потом хмурюсь. — Это Маттео?

— Эта контролирующая задница, твой жених хочет знать, где ты и почему ты не... — слышатся сдавленные ругательства на итальянском, а затем он говорит: — Я не стану повторять это мерзкое дерьмо, Маттео, позвони ей сам.

— Подожди, что ты имеешь в виду? — останавливаюсь в десяти метрах от двери. — Я собираюсь встретиться с Маттео в Firenze.

От веселья в голосе Энцо не остается и следа.

— Что?

— Он написал и попросил о встрече здесь, — объясняю я. — Подумала, это связано с проверкой.

На другом конце раздается шум, а затем голос Маттео. От срочности его тона кровь стынет в жилах.

— Валентина. Беги.

Улыбка сходит с лица.

— Маттео?

— Беги, Валентина. Беги немед...

Не слышу остального.

Позади хрустнула ветка. Оборачиваюсь.

Последнее, что вижу, — огромный кулак, летящий мне в лицо, и мир погружается во тьму.

Энцо

— Гони быстрее! — ревет Маттео.

Паника искажает его голос. Руки трясутся так сильно, что телефон падает на колени, а затем с грохотом на пол машины.

— Черт! — орет он, хватая телефон и в тридцать седьмой раз набирает номер Валентины с тех пор, как мы услышали ее крик, после чего связь оборвалась. Как и каждый раз, звонок сразу переходит на голосовую почту.

С яростным воплем он с силой бьет по бардачку, пока на нем не остаются вмятины. Кулаки в крови, но он даже не замечает, как вытирает ладонями лицо, оставляя на коже алые следы.

Он снова нажимает на ее имя и пытается дозвониться в тридцать восьмой раз.

Я невольно веду счет, потому что с каждым переходом на голосовую почту его ярость нарастает. Но хуже ярости — его страх. Он исходит от него волнами, настолько плотный, что открываю окно, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха.

— Валентина, — умоляет он, оставляя очередное сообщение на голосовой почте. — Пожалуйста, возьми трубку, cara mia. Просто… возьми.

Я вдавливаю педаль газа в пол, пролетаю на красный, едва не врезаюсь в проезжающий седан. Желудок сжимает в тисках — я знаю, почему она не отвечает. И, если быть честным, Маттео тоже знает. Просто отказывается это признать.

— Энцо.

Резко сворачиваю за угол, до Firenze осталось пять минут.

— Я еду так быстро, как могу.

Он снова пытается дозвониться, все его тело дрожит, ноги дергаются в панике, пальцы вцепляются в волосы, будто он пытается усмирить трясущиеся руки.

— Я не могу до нее дозвониться! — кричит он, голос охрип от напряжения.

Мы уже были на парковке, когда прервался звонок. Как только она сказала, что направляется к нему, мы сорвались с места без промедления.

Кто-то, должно быть дублировал номер Маттео и заманил ее в Firenze, чтобы похитить. Не сложно догадаться, кто. Чувство вины частично разъедает Маттео. Если Валентину забрал Гвидо, это наша вина.

Резкий звук пронзает мысли.

Сирены.

И они приближаются.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Две полицейские машины.

Следом — три пожарные.

— Ты же не думаешь…

Я перевожу взгляд на Маттео. Он белее простыни, с зеленоватым отливом, как будто его сейчас вырвет.

— Нет, — говорю с уверенностью, которой сам не чувствую.

— Нет, — безжизненно повторяет он.