Господи Боже. Я не знала, кто отец.

Еще один пункт в списке того, что может и не может иметь значение.

— Вы хотите обсудить свои варианты выбора? — спросил доктор.

Как долго я пялилась на бумагу?

— Нет, — ответила я ему. — Не сейчас. — Не думаю, что смогу обсуждать какие-либо варианты, пока не впитаю в себя услышанное.

— Хорошо. Если хотите воспользоваться телефоном, чтобы рассказать семье, я уверен, это позволят.

Я вышла в коридор, пересекла кафетерий. Увидела Уоррена рядом со столиком для пинг-понга, а затем Джонатана, который отбивал ракеткой мяч тому, кого я даже не знала. Уоррен поймал мой взгляд — его лицо было беспристрастным и безразличным, словно ничего из случившегося его вообще не касалось. Затем он улыбнулся, и я поняла, что увидела его настоящего секунду назад. Эмоциональную опустошенность, которую ему приходится наполнять каждый божий день.

Джонатан стоял спиной ко мне. Он опустил ракетку и пожал руку противнику. Мы с Уорреном все так же удерживали зрительный контакт: его пустая улыбка — стремительный водоворот вины и позора на малюсенький комок, который теперь рос во мне. Интересно, мог ли он видеть сквозь меня, но я знала, что нет. У меня были чувства, горячие и холодные, возвышенные и придушенные, нарушенный поток мыслей, полных злости, радости, смятения, беспомощности. А у него никогда не было ни одной эмоции. Абсолютно. Он не мог увидеть мои. Он жаждал моих чувств, питался, интересовался ими и изнасиловал, чтобы получить их.

Я не решила, что делать с ребенком, но из кафетерия я ушла не потому, что испугалась. У меня появился еще один человек, которого мне нужно защитить. 

Фиона

Обед я пропустила. Как и время отдыха. Не стала болтать. Или думать. Пошла на групповой сеанс днем, потому что мое отсутствие заметили бы, а от стояния у окна у меня попросту заболели ноги.

Я не могла нормально усидеть на одном из стульев от Германа Миллера, так что села рядом с девушкой, сложившей руки на колени. Ее колени подпрыгивали, словно сами по себе были поршнями. Мне не хотелось говорить ни с ней, ни с теми четырьмя, что сидели напротив нас. На их лицах читалась опустошенность, депрессия — случай жизненной хандры. Слишком много раздражения, и ни одного фактора, чтобы вернуть мысли в сознание.

И вела этот сеанс мисс «Бразильский карнавал». Доктор Деанна.

— Вчера мы говорили о последнем вечере Квентина перед тем, как он попал сюда, и его чувствах…

Хорошие времена.

Мне можно было есть органические, произведенные в этой местности крекеры? Вреден ли крахмал? Не слишком ли много в них соли? Оставлю ли я вообще ребенка? Не важно, кто был отцом, но как я могу быть матерью?

— У нас получилась очень продуктивная беседа, поэтому…

Стоит ли рассказать отцу? Скажу ли я им обоим? Или никому? А может, мне избавиться от него и радостно улыбаться Эллиоту, притвориться, что у меня нет больше причин видеть Дикона?

— Но сначала я хочу убедиться, что все знают…

А что потом?

И зачем?

— Вы бы хотели представиться…

Был ли у меня выбор лучше?

Была ли я разрушена? Брошена? Больна?

Было ли у меня хоть что-нибудь, что я могу предложить ребенку?

— У меня есть что предложить, — сказала я себе вслух достаточно громко, так что Деанна подумала, что я обращаюсь к ней.

— Продолжай, — сказала она.

Шесть пар привилегированных глаз уставились на меня с различной степенью заинтересованности и недоверия. Мне не хотелось говорить. Я собиралась попросту сказать «привет», вернуться в свою комнату и подумать. Но они ожидали чего-то от меня, и дело было не в том, что я обязана была подпитать их эго или развлечь. Я должна была помочь им.

— Я…

Сглатываю.

— У меня есть много чего. Я хороший друг. И хорошая сестра. Я защищаю людей, которые для меня важны. Могу показать кому-то мир, рассказать, чего от него ожидать. Могу помочь избежать ошибок. Я честна с людьми, даже если это причиняет мне боль. И иногда я веселая. И смелая. — Я села ровнее, потому что почувствовала правду в своих словах. До мозга костей я знала, что это правда, так что я повторила: — Я смелая. 

Фиона

Я спала. Не знаю, виной тому таблетки или долбаная хрень Джека. Но я ушла с сеанса, более не взаимодействуя и не разговаривая ни с кем, отправилась в свою комнату и уснула.

Когда проснулась, во мне появилась определенная уверенность.

Мне нужно сказать Эллиоту и Дикону.

Я оставляю ребенка, и они должны знать. Если я была смелой, а я была, то это то, что стоит сделать. Другие варианты — признак трусости, а я не трусиха. Больше нет.

Решение принято.