Моя стандартная проверка биографии перерастает в трёхчасовое погружение с головой. Я взламываю её облачное резервное копирование. Её фотоальбом на девяносто процентов состоит из мест преступлений, на девять — из справочных изображений, и там есть одно размытое фото бродячего кота. Никаких селфи. Никаких отпусков на пляже. Никаких пьяных вечеринок.

Боже, она потрясающая.

Вместо моего обычного красного крестика, отмечающего цель для ликвидации, я рисую синий крестик на её доме на своей карте. Другой цвет. Другое намерение.

Мой телефон завибрировал от сообщения.

Торн: Ситуация под контролем?

Зандер: Всё чисто.

Торн: Какие — либо осложнения?

Мой палец замер над экраном. За четыре года в Обществе я ни разу не нарушал правил. Никогда не ставил свои интересы выше безопасности семьи. Никогда не лгал человеку, который дал мне место, которому я мог принадлежать, когда у меня не было ничего.

Ни единого раза.

Но я также никогда не встречал никого, кто бы каталогизировал места преступлений с таким же одержимым вниманием к деталям, как я.

Я смотрю на экран, на фотографии Окли, изучающей творение Кэллоуэя с такой сосредоточенностью, и принимаю решение, которое никогда не принимал прежде.

Зандер: Нет.

Я лгу самому опасному человеку, которого знаю. Я либо эволюционирую, либо у меня психотический срыв. Грань между этими состояниями до смешного тонка.

Я открываю ящик со своим оборудованием для наблюдения — тот, где хранится всё самое лучшее, а не то, что я одалживаю Кэллоуэю, когда пребываю в щедром расположении духа. Японские микрокамеры, которые я доработал сам, с таким временем автономной работы, что оно переживает большинство отношений.

Я упаковываю своё снаряжение в неприметный рюкзак, добавляя дополнительный блок питания и свой прототип модуля усиления звука. Большинство назовёт это сталкингом. Я называю это... избирательным восхищением. Как ни назови…

Всё, что я знаю, — это то, что наблюдать за её работой на месте преступления было самым интересным, что со мной случалось за последние годы, и я не готов, чтобы шоу закончилось.

Окли Новак пока ещё не знает об этом, но наши пути отныне неразрывно связаны. И впервые за всю свою жизнь я не следую протоколу.

Я следую за ней. И если Торн узнает об этом, следующим телом на мраморном полу будет моё.

Мой терапевт говорит, что у меня нездоровые отношения с сахаром. Она называет это эмоциональной зависимостью. Я называю это топливом для расследования. Настоящее преступление — это количество мармеладных червяков, которое требуется, чтобы не уснуть во время слежки.

Кислота обжигает мой язык, когда я откусываю голову очередному неоновому червяку, кислый шок возвращает моему мозгу внимание. Разные преступления требуют разных конфет.

Мошенничество с банками? Шоколадные зёрна кофе. Коррупция в политике? Мармеладные мишки. Но серийные убийцы, которые расставляют своих жертв, как картины Ренессанса? Это требует ядерного варианта. Очень кислые мармеладные черви.

Объектив камеры с тихим щелчком наводится на сияющие двери Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. В объективе мужчины в сшитых на заказ костюмах перемещаются между роскошными автомобилями и мраморными ступенями, словно акулы, кружащие вокруг добычи.

Где — то за этими дверями скрывается ключ к делу Галерейного Убийцы. Четыре коллекционера произведений искусства, четыре смерти от яда, четыре тела, позирующие, как картины Ренессанса, и ничего, кроме тишины, от полиции Бостона. Но у меня есть предчувствие насчёт этого места.

Мой блокнот шелестит, пока я листаю фотографии с мест преступлений. Восковый труп, уложенный в позу «Сатурн, пожирающий своего сына» год назад. Другой, подражающий «Святому Иоанну Крестителю» четыре месяца назад. Третий, воссоздающий «Юдифь, обезглавливающую Олоферна» всего несколько недель назад.

И два дня назад — «Давид с головой Голиафа».

Время между убийствами сокращается. Он ускоряется.

В статьях не упоминается то, о чём пресса не знает. Фирменное увечье Галерейного Убийцы. У каждой жертвы мужского пола были отрезаны гениталии и заткнуты им в рот. Зловещее дополнение к художественным композициям, от которого меня каждый раз воротит. Но это та самая деталь, которая связывает все четыре убийства помимо их художественной постановки. Личная подпись убийцы. Или послание.

Серебряная цепочка скользит между моих пальцев, когда они опускаются к медальону у меня на шее. Внутри навсегда улыбаются мои родители, застывшие в возрасте, который я уже превзошла. Папа назвал бы эту слежку безрассудством.

Я называю это обычным вторником.