У меня подкашиваются ноги. Я могу вынести расчленёнку, внутренности, мозги... Всё что угодно. Но глаза? Что — то в глазных яблоках заставляет мою кожу покрываться мурашками. Сама мысль о том, как они катаются... Отвратительно.

— Полиция его забрала, — говорю я, подавляя позыв к рвоте. — Они скрупулёзные, в отличие от некоторых художников, которых я знаю.

— Жаль, — вздыхает Кэллоуэй. — В нём были самые восхитительные зелёные крапинки. Я подумывал о парной композиции.

— Я кладу трубку, — объявляю я, сглатывая желчь. — И ещё, я выпишу тебе счёт за моральный ущерб.

— Моральный ущерб? — Кэллоуэй усмехается. — Ты самый эмоционально закрытый человек на свете, Зандер. Единственное, что ты способен чувствовать, — это лёгкое неудобство.

Я наклоняюсь, чтобы поднять камеру, мои пальцы скользят по её гладкой поверхности.

— Напомню для протокола: сейчас я испытываю глубокое неудобство. Убийственное неудобство. Такое, которое требует терапии, полного комплекта биозащиты и пожизненного запаса пиццы.

Я выпрямляюсь и окидываю взглядом галерею Нельсона Риверы. Пространство кричит о дорогом минимализме. Резкие углы и пустоты, сияющие белые стены, которые взмывают на шесть метров к открытым промышленным воздуховодам, выкрашенным в матовый чёрный.

Точечные светильники отбрасывают драматичные тени, которые заставляют даже посредственные картины выглядеть глубокомысленно — словно они стоят перезалога твоего дома.

В дальнем углу мой взгляд задерживается на маленькой красной точке у вентиляционной решётки. Ещё одна из моих камер, её объектив теперь направлен на меня. Чёртова штуковина установлена так, чтобы захватывать и место преступления, и главный вход.

Кэллоуэй не удосужился потратить две минуты, чтобы забрать её, увлёкшись своим мрачным видением. С ним всегда так. Блестяще, но совершенно непрактично. А убирать за ним приходится мне. Это динамика, которую я принял в своём друге.

— Тебе повезло, — шепчу я в телефон, — я предусмотрел твою неизбежную творческую рассеянность. — Я бросаю взгляд на крошечное устройство. — Та же самая модель, что и в системе безопасности галереи. CX–5000. Даже крепёж использован такой же.

Полицейские, снующие вокруг, не удостоили её второго взгляда. С какой стати? Она идентична дюжине других камер наблюдения в помещении.

— То есть ты...

— Предусмотрел твоё полное пренебрежение операционной безопасностью? — заканчиваю фразу за Кэллоуэя. — Да. Это называется планированием на случай непредвиденных обстоятельств, не то чтобы ты что — то об этом знал. — Я продолжаю говорить тихо. — Галерея Риверы обновила систему в прошлом месяце. Я позаботился, чтобы наши дополнения идеально вписались.

Я уставился на уродливую картину, изображающую то ли закат, то ли пиццу, которую уронили на асфальт. Двести тысяч долларов, согласно маленькой табличке. Я явно ошибся профессией. Ну, легальной профессией.

— Они заберут записи в конечном счёте, но к тому времени, когда поймут, что углы не сходятся с другими камерами, мы уже будем далеко.

Кэллоуэй издаёт нечто среднее между усмешкой и восхищением.

— Совсем не параноик, да?

— Я предпочитаю термин «методично подготовленный». Но, конечно, облей грязью того, кто спасает твою шкуру. — Я останавливаюсь у скульптуры, похожей на манекен, к которому приварили кухонную утварь. — Напомни — ка, почему я всё ещё помогаю тебе?

— Потому что я единственный, кто помнит про твой день рождения?

Я забираю вторую камеру, спрятанную в книжном шкафу, её объектив был направлен на теперь уже пустую смертельную инсталляцию.

— Вторая камера найдена.

Я тянусь к третьей камере, спрятанной за уродливой скульптурой в стиле модерн, когда тихий щелчок заставляет меня замереть на месте.

Передняя дверь галереи. Чёрт.

Пульс учащается, когда шаги эхом разносятся по вестибюлю.

— Здесь кто — то есть, — шепчу я, разрывая соединение и ныряя за массивную скульптуру с ироничным названием «Скрытый свидетель» как раз в тот момент, когда дверь открывается.

— Хей? — женский голос прозвучал неуверенно, но решительно. — Здесь кто — то есть?

Чёрт. Уборку должны были назначить на завтра. Я проверял. Я всегда проверяю.

Я прижимаюсь к стене, просчитывая пути отступления. Запасной выход всего в шести метрах, но, чтобы добраться до него, придётся пересечь основное пространство галереи.

Я заглядываю за край скульптуры, стараясь разглядеть её.

Время замирает.

Тёмный хвост туго стягивает волосы, обнажая уязвимый изгиб шеи. Несколько выбившихся прядей прилипли к коже, притягивая взгляд. Её лицо не просто милое — оно поразительное. Резкие черты и мягкие линии, от которых мои мысли застывают.

Она движется с такой сосредоточенностью, что забываешь о том, что пол покрыт запекшейся кровью. Ни вздрагиваний. Ни колебаний.