Я взяла Доминика за руку, и он стал непонимающе смотреть на меня.

Мне было так страшно признаваться ему в этом. Что, если он посчитает меня сумасшедшей? Пока он всеми силами старался защитить меня от окружающего мира, принимая на себя всё, что выпадало на нашу общую долю, я мучила себя без помощи других людей, делая вид, что была счастлива, несмотря на то, что творилось вокруг и внутри меня.

– Дорогая? – наклонив голову, заглядывая в мои глаза, спросил Доминик.

– Мне стыдно, – медленно моргая, жалко призналась я. – Но это было практически единственным, что помогало мне.

А затем я сильно прижала его руку к местам чуть ниже тазовой кости и позволила ему почувствовать шрамы. Тёплые подушечки его пальцев оказались на заживших бугорках, давно оставленных кровавых дыр, спрятанных под тонкой тканью. Он замер, не двигаясь, и смотрел только на свою онемевшую руку.

Я не помнила, когда делала это с собой в последний раз. Все раны затянулись, оставляя только шрамы и рубцы, от которых я больше никогда не смогу избавиться и которые будут напоминать мне о том, какой глупой я была, когда делала их.

Но они были частью моего тела и моей истории. Я бы не была собой без них.

– Джулия, – растерянно прошептал Доминик.

– Не заставляй меня объяснять, – попросила я, на что он покачал головой.

– Иди сюда.

Брат оторвал ладонь от моего бедра, приподнял меня, схватив под подмышки, и прижал к себе, обнимая. Мои руки обвились вокруг его шеи, и нос уткнулся в неё, когда я шмыгнула.

– Я пытался понять, как ты держишься, но… Это даже не приходило мне в голову.

Он говорил так, будто находился в дымке.

– Прости… – я могла лишь шептать, потому что слёзы забивали горло.

– Как давно?

В тринадцать, когда я случайно обожглась, закидывая брёвна в камин. На моей кисти раздулся огромный пузырь, всё вокруг него жгло, и я стала чесать кожу рядом с ним. Я остановилась, когда мои ногти уже окрасились в красный, потому что я лопнула пузырь и стала расчёсывать неприкрытый кожей кусок своей плоти.

– Ты не захочешь знать.

Тогда я поняла, что должна была найти менее видимое место для своих ранений. Я прятала ноги уже около двух лет, поэтому выбор пал на них. Никто не заметил изменений во мне.

Эта боль была адской. Мне хотелось выть и лезть на стену. Но я не могла остановиться. В этим минуты голова опустошалась от мыслей, и болезненные воспоминания покидали мой разум.

Боль давала мне время на отдых.

Доминик тяжело вздохнул и сильнее сжал меня.

– Больше не смей этого делать, – строгость наполнила его голос. – Если тебе плохо, приходи ко мне. Я буду держать твои руки в своих.

Я кивала, соглашаясь с ним, но я больше не собиралась обжигать себя. Никогда.

Дни, когда я мучила себя огнём, были отвратительны мне. Я до сих пор помнила, насколько больно это было. Моя кожа краснела, разрываясь, появлялись волдыри, они чесались, и мне хотелось лопнуть их, и одежда тёрлась об них, поэтому я носила что-то свободное, облегчая свои мучения. Это было нелогично, ведь я доставала зажигалку для того, чтобы заставить себя страдать, но, когда заканчивала, тонула в жалости к себе и из раза в раз говорила, что это был последний раз. Но спустя время снова пряталась в ванной и ранила себя. На тот момент я не знала, что должно было со мной произойти, чтобы я перестала.

Доминик гладил меня по спине точно так же, как в те времена, когда я была маленькой и приходила к нему в комнату после его жестоких тренировок, видела его побитое лицо и начинала плакать. Он повторял, что ему было не больно, но я не верила и обнимала его ещё крепче, думая, что так могла забрать его боль себе. Тогда я не знала бед и хотела обладать способностью забирать чувства других людей, чтобы облегчать их жизнь.

Повзрослев, я поняла – этой способностью была любовь.

Она была единственным спасением человеческой души.

– Я не хотела обременять тебя, – я гнусавила, говоря с ним.

Губы брата коснулись моей макушки.

– Ни секунды с тех пор, как мы остались вдвоём, ты не была бременем для меня, Джулия, – он вздохнул. – Ты была той, для кого я продолжал жить, даже не допуская в своей голове идею о том, чтобы опустить руки.

Доминик взвалил на себя слишком много забот. Его молодость была потрачена на меня. Вместо вечеринок, он потом и кровью зарабатывал уважение в обществе, потому что мы больше не могли существовать, пользуясь одной нашей фамилией. Также он проводил со мной достаточно времени, чтобы обучить всем вещам, что я знала сейчас. А иногда на его шею сваливалась Талия, потому что мы были практически неразлучны, и он никогда не жаловался.

Поэтому, если бы папа видел его сейчас, он бы гордился им ещё сильнее, чем тогда.

Я положила ладони поверх плеч брата и отпрянула от него. Мои глаза упали вниз, к груди, и я вытащила кулон-солнце, чтобы показать его ему.