Мы стояли там вместе, молча, скорбя, пока сирены становились все громче, и, наконец, красные и синие блоки света пронеслись по кровавому месту преступления.

Елена

6 месяцев спустя

Данте это не нравилось.

Это был единственный выход, но я понимала его нежелание. Я больше никогда не хотела находиться на расстоянии десяти метров от другого ди Карло.

Эта семья приложила все усилия, чтобы разрушить семью Данте. Чтобы разрушить мою.

Теперь нью-йоркские Сальваторе состояли из четырех человек: Торе, Данте, Авроры и меня, хотя у нас все еще была семья, которая по воле случая оказалась у нас за спиной.

Именно поэтому Данте в конце концов согласился с моим планом заключить сделку с Гидеоне ди Карло, новым доном Коза Ностры.

Если мы хотели удочерить Рору, это был единственный способ сделать это.

Формально Гидеоне имел законные права быть ее опекуном, поскольку был ее единственным оставшимся в живых кровным родственником. Если мы хотели сделать ее своей, нам нужно было, чтобы он отказался от этих прав.

Удивительно, но именно Гидеоне связался со мной после резни в доме Бэмби. Это преступление крутили по всем новостях, и мы с Данте снова оказались в центре внимания, без чего я могла бы обойтись. К счастью, благодаря ордеру на запрет Бэмби против Агостино и ее записям в больнице, доказывающим его жестокое обращение, было очевидно, что он виноват в обстоятельствах смерти Якопо и Бэмби.

Мы были свободны от вины юридически, но не морально.

Мы все трое были потрясены той ночью.

Данте не мог спать большую часть ночи из-за чувства вины, которое он испытывал за то, что не осознал их ситуацию раньше, не надавил на Якопо по поводу его странного поведения или не заставил Бэмби и Аврору жить у него.

Аврора, конечно, переживала больше всех. Она вообще не могла находиться вдали от Данте или меня, поэтому в первый месяц, когда она жила с нами, нам пришлось строить свою жизнь так, чтобы один из нас постоянно был с ней. Она не доверяла незнакомцам и не хотела возвращаться в школу, где она чувствовала себя незащищенной и уязвимой. Иногда дома, когда я не могла ее найти, она пряталась в шкафу на кухне или в ванной. Она говорила мне, что так она чувствует себя в безопасности.

Она разбивала мне сердце каждый божий день.

К счастью, мы отвели ее к лучшему детскому психологу на Манхэттене, старому другу Данте еще со времен его учебы в Кембридже, и в течение четырех месяцев терапии, проводимой раз в две недели, Аврора снова стала походить на себя прежнюю. Она даже согласилась переночевать в мамином доме в прошлые выходные.

Это был процесс, и я знала, что он будет долгим.

У меня не было такой же детской травмы, но у меня была своя, и мне потребовалось двадцать семь лет, чтобы преодолеть ее тяжесть.

Я надеялась, что любовь и привязанность остальных членов ее семьи поможет ей исцелиться гораздо быстрее, чем это сделала я.

Это вернуло нас в маленькое кафе, куда Яра впервые привела меня почти год назад, чтобы рассказать мне свою собственную историю о мафии.

Теперь я была близка с владельцами кафе, Андреа и его женой, Гилией, и они встретили нас широкими улыбками и поцелуями, когда мы пришли в пятницу утром, чтобы встретиться с Гидеоне.

— Мне все еще не нравится, что у него есть твой номер, — ворчал Данте, когда мы приняли от Андреа наши маленькие белые чашечки с густым эспрессо и пересели за один из трех крошечных железных столиков на тротуаре.

Я закатила глаза, потому что мы уже сто раз это проходили.

— Это мой рабочий номер, капо, который с тех пор аннулирован, потому что я больше не работаю в Филдс, Хардинг и Гриффит.

Он ничего не сказал, его молчание было сердитым.

И снова я не могла его винить.

Мы многое залечили за последние шесть месяцев, но потеря двух самых дорогих друзей сделала Данте угрюмее, чем обычно. Он был альфой, защитником, что его убивала мысль о том, что он подвел Бэмби и Яко.

— Эй, — я протянула руку через стол, чтобы взять его руку и прижать поцелуй к ее центру, как он делал это со мной. — Ti amo, Capo. Все будет хорошо. (пер. с итал. «я люблю тебя, капо»)

— Извините, что прерываю.

Я подняла глаза и увидела Гидеоне ди Карло, стоящего в нескольких метрах от меня. Я и забыла, насколько он красив и как не похож на своего покойного брата. Я боялась, что увижу призрак Агостино, что это снова вызовет ощущение пистолета во рту, ужас, который я испытывала, борясь за свою жизнь.

Он был темноволосым и зеленоглазым, широким и крепким, в то время как его брат был светловолосым и темноглазым, высоким, но худым. В болотной глубине этих зеленых глаз было что-то почти человеческое.

В Агостино не было ничего человеческого.