Мой разум раскололся. Только так можно было объяснить, что монстр во мне вырвался из своих оков и схватил Лу сильнее, чем следовало, крепко за бедра, за волосы, водя ее мокрой, сырой пиздой вверх и вниз по моему члену, пока мои бедра не превратились в месиво из ее соков, а пот не потек по спине. Только так можно было объяснить, как наслаждение срывало крышку с моей головы и я не обращал внимания на то, что целую ее до тех пор, пока она почти не могла дышать, кусаю ее шею, пока она не расцветала цветущими засосами.

Это был единственный способ описать, как я трахал ее так жестко, я помечал ее всеми языческими способами как свою.

И ей это нравилось.

Моя семнадцатилетняя бывшая девственница стонала и охала, царапала мне спину, как дикая кошка, и умоляла меня, когда у нее хватало дыхания, трахать ее сильнее. Это должно было причинять ей боль, то, как мой большой член растягивал ее и заставлял кровоточить, но она любила это так яростно, что ей даже нравилась боль.

Мы были потными, хрюкающими животными на полу кухни. Мы уже давно перестали трахаться, мы были просто жадными зверями.

Ее пальцы скользнули в пот на моих плечах, затем погрузились во влажные волосы у висков, чтобы удержать мой взгляд.

— Смотри на меня, — смогла выдохнуть она. — Пожалуйста, смотри, как ты заставляешь меня кончать.

Моя рука в ее волосах спустилась вниз по спине, чтобы я мог схватить двумя руками ее пухлую задницу и впиться в нее, как гребаная свая.

— Ты кончаешь для меня, ты делаешь это, произнося мое имя. Ты делаешь это, зная, что я внутри тебя, и ты делаешь это, зная все, что я есть.

Ее киска уже пульсировала и спазмировала, втягивая меня невероятно глубоко в эту тугую, обжигающую оболочку. Мои яйца напряглись, и я знал, что тоже кончу, глубоко внутри нее, как я делал только в своих самых темных гребаных фантазиях.

— Будь хорошей девочкой и кончи для меня прямо сейчас, блять, — сказал я, затем пригнулся и взял в рот сочленение ее левого плеча и шеи, удерживая ее зубами.

— Блять, Зевс, — закричала она на предсмертном дыхании, ее тело уже ушло, уже дрожало на мне, сжимаясь вокруг меня.

Она выкрикивала мое имя всю дорогу, ее сперма была теплой и влажной на моем члене, пока я входил и выходил из нее, а затем кончил с ебучим ревом. Каждая струя спермы, которую я выстреливал в ее лоно, прижимала все мое тело к ее, вытягивая из меня все силы, пока мы оба не упали без сил друг на друга.

Собрав последние силы, я опустился на холодную землю и повалил ее на себя. Она улеглась, как кошка на солнце, и заснула быстрее, чем я успел моргнуть и заметить улыбку, которая не сходила с ее лица даже в дремоте. Улыбка говорила о том, что она — кошка, которая наконец-то съела канарейку.

Я знал, что она чувствует, потому что мое сердце билось слишком быстро и слишком сильно, не останавливаясь и не замедляясь, как должно было бы после самого тяжелого оргазма в моей гребаной жизни. Но я не мог заснуть, не мог даже по-настоящему расслабиться, не то, что моя кровь билась и мысли вихрились.

Ее волосы были повсюду, теплый шелк на моей груди, руках и прессе, но мне нравилось это ощущение, запах жженого сахара и теплой вишни вокруг меня. Я не мог перестать прикасаться к ней, даже когда она спала, раскинувшись по моему телу, как тяжелое одеяло. Любил чувствовать ее на себе, ее изгибы против моих краев. Любил ее вес на моей груди против моего сердца.

Мне нравилось, блять, все в этой девушке.

Если раньше у меня и были какие-то сомнения, то теперь мне было чертовски ясно, что Лу — моя.

И плевать было на миллион и одну хуйню, что она была для меня запретной.

Что ее отец попытается бросить меня обратно в тюрьму за это.

Что мои враги попытаются покалечить, пытать и убить ее за это.

Что мои собственные дети могут устроить из-за этого скандал.

Я ее оставлял.

— Никто не должен быть таким напряженным после такого невероятного секса, — пробормотал Лу.

Я фыркнул… Провел рукой по ее волосам и накрутил их на одну руку, чтобы откинуть назад и заставить ее посмотреть мне в глаза. Они были открыты, как тяжелые шторы, такие, какие были в старых кинотеатрах, куда дядя водил меня в детстве. Гламурные. Это было старое голливудское слово для того, чем была Лу, вся женщина, вся наглость, вся чертова смелость, все время с милым центром только для ее мужчины.

Только для меня.

Она дарила мне это сейчас, эту сладость, которой жаждали грубые мужчины вроде меня.

— Хочу сделать тебя счастливым настолько, чтобы ты мог расслабиться, — прошептала она мне.

Черт бы побрал эту сладость и боль, которую она послала прямо в мое сердце.

— Невозможно расслабиться, когда на свете все еще есть ублюдки, готовые скрыть тебя от меня, — честно сказал я ей.

Ее глаза вспыхнули.

— Ты хочешь удержать меня?

Я закатил на нее глаза и шлепнул по ее милой спине так, что она взвизгнула.

— Ты думаешь, я говорю каждой сучке, которую трахаю, что я для них «всё»?