Изнеможение навалилось на меня, когда я уперся рукой в стену и изо всех сил ударил ногой.

Кость треснула и поддалась.

"Слава богу", - пробормотал я, тяжело дыша.

Жаждущий, который на этот раз пробрался в мою камеру, был всего лишь кожей и хрупкими костями.

Я опустился на пол. Или у меня отказали ноги. То ли одно, то ли другое. Голова закружилась, я потянулся к крови и вытащил берцовую кость. Один конец был более зазубренным, чем другой. Отлично. Я мог бы заточить ее еще больше на краях цепей, где были закаленные шпоры.

Это оружие мало что даст, когда дело дойдет до Ревов или даже до Исбет. Ложный бог был богом по всем понятиям и целям, но он мог нанести некоторый ущерб. Кровавый вред.

Я отшвырнул останки, зная, что какая-нибудь служанка, которая в конце концов появится и уберет его, пока он не ожил, не станет слишком пристально разглядывать Жаждущего.

Прислонившись спиной к стене, я передохнул. Всего несколько минут. Мне нужно было бодрствовать, хотя я больше всего на свете хотела спать. Чтобы увидеть сон о Поппи.

Но это был не сон. По крайней мере, не обычный. Я должен был догадаться, что это что-то другое. Поппи выглядела слишком реальной. На ощупь она была слишком реальной - слишком мягкой и теплой. Мне не приходило в голову, что мы гуляем во сне, пока я не увидел ее глаза.

Увидел, как они изменились.

К тому времени мы начали ускользать друг от друга, и я упустил возможность сказать ей...

Что бы я ей сказал? Где меня могут держать? Это было где-то... под землей. Не очень полезная информация, но я мог бы рассказать ей, что такое Исбет. Кто-то может знать, есть ли у демиса те же слабости, что и у бога или богини. Я бы мог...

Спазм пробежал по мне, болезненно сжав мышцы.

Мне нужно было питаться.

Колючая боль голода грызла меня, и, когда единственным звуком стало журчание воды, мои глаза закрылись. Должно быть, я задремал. Или потерял сознание. Возможно и то, и другое, но из небытия меня выдернул звук шагов. Мои глаза открылись, и мне потребовалось гораздо больше времени, чем обычно, чтобы привыкнуть к тусклому пространству, пока я запихивал за собой кость Жаждущего. Шаги не были шаркающими, как у Жаждущего, и не были противно громкими, как у той служанки. Ритмичная, ленивая прогулка прекратилась, когда я сосредоточился на пустоте входа. Сначала я не увидел ничего, кроме теней, но чем дольше я смотрел, тем больше понимал, что тени слишком густые. Слишком плотные.

Осознание затрепетало в моей плоти, когда я начал различать фигуру в темноте. Высокая, но в остальном бесформенная. Тень двинулась вперед в слабом свете свечи - замаскированная тень.

Я уставился на нее, сердце заколотилось. Плащ был черным и длинным, больше похожим на саван, а капюшон был расположен так, что лицо скрывала лишь темнота. Совсем как тот, что я носил в Солисе, когда не хотел, чтобы меня видели. Тот самый, из-за которого меня прозвали Темным.

Передо мной стояла не служанка. А фигура в плаще была слишком высокой, чтобы быть Каллумом.

Он не двигался.

Я тоже не двигался, пока кислота бурлила в моем нутре.

Фигура в плаще подняла руки к капюшону, опуская его.

Каждая часть моего существа напряглась.

Я наблюдал, как жизнь уходит из глаз мужчин. Я стоял в крови, руки и лицо были в крови, когда я смотрел на то, что стало неузнаваемым. Я видел всякое дерьмо, которое преследовало бы многих, но мне никогда не хотелось отвести взгляд. До той ночи, когда Поппи узнала, кто я на самом деле. Ужас и предательство, зарождающиеся в этих прекрасных зеленых глазах, и то, как я увидел, что ее хрупкое доверие разрушилось, сделали меня больным.

И сейчас я чувствовал это. Тошноту. Хотелось отвернуться. Но, как и в ту ночь с Поппи, я заставил себя увидеть то, что было передо мной. Что-то другое, ставшее неузнаваемым.

Мой брат.

То, что я чувствовал, было совсем не похоже на ту ночь с Поппи, когда я задыхался от стыда. Я испытал кратковременное облегчение, увидев, что он жив, но оно быстро угасло. Теперь был только гнев, и он вытеснил всякую возможность отрицания.

"Ублюдок", - прорычал я.

Малик улыбнулся. Это была не та улыбка, которую я знал. Она была ненастоящей. "Да..." Его руки упали на бока.

Прошло несколько долгих мгновений. Мы просто смотрели друг на друга. Я не понимал, что, черт возьми, он видел. Мне было все равно.

"Ты хорошо выглядишь для человека, который пробыл в плену целый век", - пробурчал я.