— Сначала я питался только людьми, — сказал он. — Десятилетиями. А точнее, несколько веков. Моими врагами. Худшими представителями человечества. И единственное милосердие, которое я себе позволил — не убивать невинных. Я даже не помню, когда начал питаться животными. Но этот... — Он указал на оленя. — Он умирал на границе моих владений. Он бы не увидел рассвет. Поэтому я проявил над ним милосердие.

Я сглотнула. Привкус во рту стал кислым. — Ты не питаешься людьми? — Эти слова показались мне абсурдными, даже когда я их произнесла. — Ты их больше не убиваешь...?

— Я питаюсь лишь по необходимости. И не убиваю уже сотню лет. — Он больше ничего не стал объяснять, а я спрашивать. Потому что не уверена, что хочу услышать ответ.

Тишина окутала каменную комнату, от которой меня пробрало холодом изнутри. Олень лежал неподвижно, его черные глаза остекленели, печаль не покидала его даже после смерти. Мои руки безвольно повисли по бокам, и я впилась ногтями в ладони, пока полумесяцы не отпечатались на коже.

— Я не хотела сюда спускаться, — прошептала я. — Не хотела... увидеть это.

— Я тоже не хотел, чтобы ты это видела, — ровным голосом произнес он. — Но это было неизбежно. Тебе нужно было увидеть… по-настоящему увидеть, кто я такой, Клара.

Мое горло сжалось. — Зачем? Зачем ты хотел, чтобы я это увидела?

Какое-то мгновение он просто молчал. Затем Иван тихо пробормотал:

— Потому что ты моя. И дьявол уже завладел тобой, Клара. Да я хищник, но я бы никогда не причинил бы тебе вреда. И никому не позволю приблизиться достаточно близко, чтобы попытаться.

Он отошёл от туши к каменному умывальнику в стене, который я раньше даже не заметила. Я стояла как замороженная, наблюдая, как он опускает руки в воду, окрашивая её в темный цвет, смывая кровь. Закончив, он вытер рот своей сброшенной рубашкой.

Это выглядело как ритуал — порочный и осознанный одновременно. Когда Иван обернулся, чудовище никуда не исчезло. Он просто спрятался, будто специально надел маску только для меня.

— Ты боишься, — тихо сказал он. — Злишься. — Это были не вопросы. Его голос смягчился ровно настолько, чтобы ослабить остроту моего страха.

— Я... — Слово застряло в горле. Я смотрела вниз, пытаясь ухватиться за что-нибудь, повторяя себе снова и снова, что я не стану его пленницей, я не стану жертвой. Я была отвратительно напугана. И всё же, глубоко внутри, я чувствовала кое-что ещё.

Я была загипнотизирована его видом. Но и в ужасе от огня, разливающегося по моим венам.

И вдруг это накрыло меня так резко, что я едва не потеряла равновесие. Воспоминание. Не цельное. Не ясное. Лишь фрагмент. Как удар холодного воздуха. Запах железа и древесного дыма. Рука — рука Ивана — ласкающая мои волосы, его шёпот у моего уха. Тон был низкий и отчаянный. Но я знала, что это были слова любви.

Воспоминание исчезло так же быстро, как пришло.

— Я не знаю почему, — сказала я, наконец, слабым голосом, — Но часть меня чувствует, что я уже это видела. Будто уже была здесь. Я не понимаю. Просто… знаю, что что-то должно случиться.

— Мне стоит быть благодарным, — наконец произнес он, и его голос эхом ударился о камень. — Что часть тебя кое-что еще помнит.

— Не переворачивай мои слова, — огрызнулась я, прерывисто дыша. — Я не...

— Не принимаешь это, — тихо закончил он. — Нет. Не принимаешь. Но ты все равно пришла сюда. А ведь эта дверь находится не в главном коридоре. Твои ноги — твоя память — привели сюда. — Он слегка наклонил голову, изучая меня своим тревожным взглядом, как будто мог слышать мои мысли до того, как я их сформирую.

Дрожь пробежала по моему телу, когда перед глазами возник образ. Фонарь свисал с крюка, на котором теперь была раковина, и подвал был освещен не лунным светом, а мерцающим золотом. Мои пальцы сжались в кулаки, когда еще одно воспоминание — нет, чувство. Смех эхом отражался от этих же камней. На ступеньках мы кушали теплый хлеб. Он поддерживал меня за руку, пока мы водили по резьбе на колонне, читая вслух их значение, как будто рассказывали сказки на ночь.

Воспоминание об этом пронзило меня так же остро, как первые лучи солнца, впервые коснувшиеся земли. У меня закружилась голова. Это был не просто склеп или тайное место, где он кормился. Когда-то это было убежищем. Место, куда мы приходили, чтобы спрятаться от мира, где только мы вдвоем могли свободно общаться, и никто нас не слышал.

У меня мурашки побежали по коже от этих воспоминаний. Я ничего не понимаю. Все это смущает и пугает меня.

— Я знаю, кто ты. — Мое горло горело. — Я ясно вижу. Я вижу все.

— Да, — сказал он. — И ты все еще здесь.

Эти слова больно ранили. Я была здесь не потому, что хотела этого. А, потому что это он держал меня, потому что каменные стены и запертые двери делали своё дело. И всё же, что-то предательское внутри шептало, что это нечто большее, чем цепи или коридоры.