Пауза была такой долгой, что я подумала, что связь прервалась. Затем она тихо сказала: — Хорошо. Обещаю. Но, Клара… что бы ни происходило, во что бы ты ни вляпалась, ты все еще можешь вернуться домой. Никогда не бывает слишком поздно.

Ком подступил к горлу.

— Я знаю, — прошептала я. — Знаю, мам. — Мне больше нечего было сказать. Я отключила звонок до того, как её плач сломал меня окончательно.

Телефон показался мне еще тяжелее, когда я положила его на стол. Иван все еще не двигался. Его глаза были темными, непроницаемыми, но воздух вокруг изменился. Он стал удушающим и куда более опасным.

— Спасибо, — прошептала я срывающимся голосом. Я все еще стояла, дрожа, а сердце разрывалось на части между яростью, облегчением и чем-то еще.

— Пожалуйста, Клара.

Я отвернулась к окну, но он схватил меня за запястье. От резкого прикосновения у меня перехватило дыхание. Он не сжимал, а просто держал, касаясь большим пальцем моего пульса, неистового бившегося под кожей. Его глаза встретились с моими, и в первый раз я увидела в них не скрытый голод. Но жаждал он вовсе не кровь, а жаждал меня.

— Ты видишь меня во снах, — сказал он. Это был не вопрос. Это была правда. — Всегда видела. Просто не знала, кто я, до этого момента.

Я открыла рот, но не смогла возразить. Он был прав. Я видела его. Всю жизнь. Иногда это были туманные образы. Иногда слышала голос. А с тех пор, как я приехала в Румынию, сны стали ещё глубже.

А здесь, в этом замке, они стали еще темнее и интимнее. Я чувствовала прикосновение его губ на своей шее, тяжесть его рук на обнаженной коже и я ощущала, как эти острые зубы прокусывают кожу и глубоко вонзаются в мое горло.

— Я не...

Он оказался передо мной прежде, чем я успела договорить, его тело словно вспышка промелькнуло в воздухе. Инстинктивно я задержала дыхание, и я вздернула подбородок, встретившись с ним взглядом. На мгновение все это показалось мне до боли знакомым, как будто мы уже так стояли в другое время, в другом столетии.

Глубоко во мне поднялось страстное желание, древнее и необузданное. Казалось, это всегда было во мне и ждало, чтобы о нем вспомнили.

— Иван, — Его имя сорвалось с моих губ тихим отчаянным шепотом, в котором было больше мольбы, чем чего-либо еще.

Его взгляд опустился на мои губы, веки отяжелели, выражение лица изменилось от голода и чего-то опасно близкого к одержимости. Воздух между нами сгустился и завибрировал. И в тот момент я осознала, что какая бы грань, между нами, ни существовала, она вот-вот исчезнет.

И она исчезла, когда Иван накрыл мои губы своими. От этого поцелуя у меня перехватило дыхание и закружилась голова.

На мгновение он был мягким, неуверенным, как будто он ожидал, что я его оттолкну. И я должна была это сделать. Но мои губы раскрылись для него, сдаваясь, приглашая. Иван потерял самообладание. Его язык настойчиво и требовательно коснулся моего, от чего мои колени подогнулись.

Поцелуй не был мягким. Это было обладание. Грубое притязание проникало сквозь мою кожу и разум, в ту часть меня, которую я боялась.

Я ненавидела себя за то, как мои кулаки вцепились в его рубашку, притягивая его как можно ближе, вместо того чтобы оттолкнуть. Внизу живота разливался жар, такой острый и опасный, словно я добровольно шагнула в огонь.

Он медленно оттеснял меня назад, пока спина не коснулась холодного стекла. Но его тело, прижатое ко мне, было полной противоположностью. Одна из его рук медленно и осторожно скользнула вверх по моей спине, пока его ладонь не обхватила мой затылок. Затем он переместился, обхватив пальцами мое горло, но не для того, чтобы сжать, а чтобы удержать, словно якорь, пока его рот пожирал мой.

От его напора меня слегка затрясло. Я прижалась к нему, позволяя его силе удерживать меня, потому что моя иссякла.

Когда он наконец оторвался от моих губ, казалось, спустя целую вечность, я задыхалась от недостатка кислорода. Тихие, беспомощные звуки вырвались из меня прежде, чем я смогла их остановить. Но Иван еще не закончил. Даже близко нет.

Его губы скользнули вниз по моему подбородку, чувственно, нетерпеливо, пока не нашли впадинку под ухом, где мой пульс бился так, словно хотел вырваться наружу. Его язык прошелся по этому месту, пробуя на вкус, дразня, и я, абсолютно не задумываясь, откинула голову назад, открывая ему больше доступа.

— Ты когда-то была моей, — прошептал он, касаясь моей кожи, его голос был бархатно низким и грубым, словно гравий. — И ты все еще моя. Хоть у тебя и новое имя и была другая жизнь, но ты все та же женщина, которая владела моим сердцем на протяжении веков. И всегда будешь.