Табби улыбается. От холодного прагматизма в ее улыбке у меня мурашки бегут по спине.

— Используя меня как приманку.

Коннор

Мы выезжаем в Лос-Анджелес в полночь. И следующие девятнадцать часов Табби со мной не разговаривает.

Мне комфортно в тишине, но ее молчание такое громкое, что просто кричит. Она в ярости из-за того поцелуя, но дело не только в этом. Я подозреваю, что еще больше ее злит своя реакция на мои поцелуи.

Ей это понравилось, из-за чего она ненавидит меня еще больше.

Женщины.

— Мы едем прямо в Лос-Анджелес?

Пораженный, я бросаю на нее взгляд. Табби смотрит в окно машины, избегая моего взгляда, и задает вопрос таким тоном, будто ей всё равно.

Когда я вернулся к ней после короткой поездки домой, чтобы собрать вещи, я удивленно приподнял бровь при виде ее дорожной одежды. Я позволил себе еще раз окинуть ее взглядом хотя бы для того, чтобы удовлетворить растущую потребность смотреть на нее. Всё из черной кожи, включая перчатки, мотоциклетную куртку, застегнутую до подбородка, и армейские ботинки. Единственное, чего не хватает, – это шлема. Кроме лица, на ней нет ни единого сантиметра обнаженной кожи.

Я узнаю этот наряд, где бы он ни был. Броня.

Хорошо, что сейчас только март и погода прохладная, потому что август в таком костюме был бы убийством.

— Нет. Я хотел заехать в Талсу до того, как мы остановимся на ночь.

Пока что мы трижды ненадолго останавливались на заправках вдоль федеральной трассы, чтобы сходить в туалет и заправить бак. Если бы я был один, я бы ехал без остановок, но, с другой стороны, если бы я был один, я бы не сидел за рулем.

Из собранной мной информации я знаю, что родители Табби погибли в авиакатастрофе, когда ей было восемь, и задаюсь вопросом, насколько ее нежелание летать основано на этом.

Мне также интересно, насколько то, кем Табби стала, основано на этих смертях и смерти дяди, к которому она переехала жить после потери родителей. К восемнадцати годам она осталась совсем одна в целом мире.

За исключением Сёрена Киллгаарда, отношения которого с ней остаются загадкой.

Пока.

Внезапно она бормочет: — Я так чертовски зла на тебя!

Я смотрю прямо перед собой на два луча фар, освещающих шоссе, и жду.

Через мгновение Табби говорит: — Я не могу думать, когда злюсь. Когда я не могу думать, я теряю контроль. Когда я чувствую, что теряю контроль, я паникую. Ты улавливаешь закономерность?

Я говорю тихо и спокойно, без угрозы.

— Этого больше не повторится.

— Ты говорил это раньше, — сердито добавляет она, — но проблема в том, что я думаю, что хочу этого.

Я чуть не съехал с дороги. Такого откровенного признания я никак не ожидал и был совершенно к нему не готов. Я быстро решаю, что единственный способ справиться с ситуацией – ответить тем же.

— Я не знаю, как на это реагировать.

Табби вздыхает, вытаскивает резинку из хвоста и проводит руками по волосам.

— Забудь об этом. Расскажи мне что-нибудь.

Вот это поворот! Неожиданно.

— Хорошо. — Я на мгновение задумываюсь, а потом в моей голове возникает хитрая идея, которую, должен признать, я считаю гениальной, даже несмотря на то, что сам ее придумал. Ну, может, особенно из-за того, что я сам ее и придумал.

— Давным-давно жили-были мальчик и девочка.

Табби резко смотрит на меня.

— Не стоит так нервничать, милая. Мне рассказывать эту историю или нет?

Она откидывает голову на подголовник и закрывает глаза.

— Да. Рассказывай дальше.

— Я так и сделаю, если ты помолчишь и дашь мне договорить.

Мне приходится притворяться, что не замечаю ее пронзительного взгляда.

— Как я уже говорил: мальчик и девочка. Мальчик был сильным и умным, самоотверженным и смелым, прирожденным лидером и, конечно же, очень красивым. И невероятно популярным. Настоящий герой.

Стон Табби полон боли.

— Ради всего святого, Коннор.

Я продолжаю, на мгновение забыв о том, как сильно мне нравится слышать, как она произносит мое имя.

— Девочка тоже была сильной и умной, такой умной, что большинство людей не могли этого понять. А поскольку большинство людей ее не понимали, ей было трудно заводить друзей. Поэтому, она научилась полагаться только на себя.

Рядом со мной царит тишина.

Мой голос становится тише.

— Девочка жила одна в замке высоко на холме. Она была принцессой, понимаешь? Но ее родители умерли, и она осталась одна. Ей не с кем было играть, не с кем было поговорить и некому было сказать, какая она замечательная. — Я смотрю на нее. — Какая красивая.