Потому что, как мне кажется, именно к этому всё и идет. Хотя я не уверена, но у меня есть сильное подозрение, что если я не буду и дальше притворяться, что я – Полароид, если я признаюсь, что на самом деле я – ранее умершая и внезапно воскресшая Изабель Диас, и скажу: «Ой, извини, все это было огромным недоразумением!» — то мы с Табби скоро будем носить одинаковые оранжевые комбинезоны.

Я обманывала его всеми мыслимыми способами. Моя собственная мать сказала ему самую страшную ложь, которую я только могу придумать, и он годами терзался из-за этого. Я не могу просто взять и радостно заявить: «Эй, отличная новость, я на самом деле не умерла!» — и ожидать, что он отнесется ко мне хоть сколько-нибудь вежливо.

Полагаю, я могла бы попробовать. Бросить кости и посмотреть, повезет ли. Но я не собираюсь рисковать только своей жизнью. Нужно подумать о Табби. Паркер упомянул списки самых разыскиваемых преступников; это точно не к добру. Он не просто так это сказал. И, боже, он, наверное, накричит на мою мать. Я уже представляю, как они вдвоем орут друг на друга на ее крыльце.

А что, если моя мать оступится? Что, если в ярости она расскажет ему о Еве? О дочери, которую столько лет скрывали от него?

Что тогда сделает Паркер?

Что будет с Евой?

Если ребенка отдают на усыновление, а биологический отец не дает на это согласия, какой юридический кошмар может возникнуть, если он попытается оспорить усыновление? За ужином он сказал, что всегда хотел детей. А что, если ребенок, которого он хотел, окажется тем самым, о существовании которого он даже не подозревал?

Слишком много вопросов теснится в моей голове. Я не могу думать. Поэтому просто закрываю глаза, проглатывая звук отчаяния, пытающийся вырваться из моего горла.

— Есть кое-что, что я должен знать, — говорит Паркер.

Мои глаза распахиваются.

— Я не верю в излишнюю аргументацию, поэтому спрошу только один раз, но мне нужно, чтобы ты была честна.

Я покрываюсь холодным потом. Дождь барабанит по крыше, как ружейная пальба.

Тихим, но напряженным голосом он говорит: — Ты была в моем кабинете. Нашла мой сейф и пыталась залезть в мой компьютер. Зачем?

Я вздрагиваю. Это непроизвольное сокращение, один из тех нервных импульсов, которые иногда возникают в мертвых тканях. У нас на ферме были куры; когда им отрубали голову, они еще несколько минут продолжали ходить, потому что тело могло выполнять двигательные функции без мозга.

Я одна из таких куриц.

Наконец я выдыхаю: — Я просто… хотела убедиться… что могу тебе доверять.

Что такое еще одна ложь, когда вся твоя жизнь построена на горе́ лжи?

— И теперь ты это знаешь, — нежно говорит он, поглаживая мое лицо.

Я сглатываю, делаю глубокий вдох, чтобы набраться храбрости, и прощупываю почву, чтобы понять, насколько там много акул.

— Ты не боишься, что я солью́ всю эту информацию прессе, если мы расстанемся?

Паркер напрягается. Я задерживаю дыхание в ожидании его ответа.

Наконец он говорит: — Никто из нас не пойдет в прессу. Нам обоим есть что терять.

В этом предложении я слышу явную, но невысказанную угрозу; если я разоблачу его, он разоблачит меня.

Итак, вот оно: Шах и мат.

Паркер добавляет с холодной окончательностью: — И мы не расстанемся. Мы созданы друг для друга; мы так похожи, что это пугает. — Он делает паузу, а затем говорит более мягко: — Когда мы вернемся в Нью-Йорк, то выберем кольцо.

Ах, как романтично! Разве не каждая девушка мечтает о том, чтобы ее выдали замуж? На самом деле я не могу придумать ничего лучше. Все мои мечты сбылись.

Я ничего не говорю, потому что мне больше нечего сказать.

Паркер поворачивает мою голову и целует в губы. Поцелуй начинается нежно, но быстро переходит в пылкий. Вскоре мы оба обнажены и занимаемся тем, что у нас получается лучше всего.

Несмотря на то, что я опустошена, несмотря на то что внутри у меня всё словно изрезано ножами, мое тело реагирует на него так же, как и всегда, – с желанием и отчаянием. Он был и всегда будет центром моей вселенной, осью, вокруг которой вращается всё остальное.

Потом, лежа в темноте в его объятиях, вспотевшая и пресыщенная, я снова думаю обо всех этих женщинах. Моих поклонницах. Я вижу, как они смотрят на меня, их лица полны осуждения, а глаза так разочарованы. Меня преследует образ женщины в первом ряду, которая цитирует мои собственные слова.

«У тебя всегда есть сила сказать: ʺМоя история закончится не такʺ».

Я их кумир, женщина, которой они хотели бы быть, уверенная и успешная, непреклонная, сильная… И вот я лежу, позволяя кому-то другому написать окончание моей истории. Я загнана в угол. Сдаюсь. Котенок, брошенный на съедение волкам.

Самое забавное во мне то, что, если бросить меня на съедение волкам, я вернусь во главе стаи.