Что она была моей.

Я позволил себе ненавидеть ее, и из-за этого она прошла через ад в одиночестве.

Это единственный известный мне способ загладить свою вину.

Я жду секунду, прежде чем чувствую кончик ее каблука под своим подбородком, поднимая голову. Я смотрю на нее, приподняв бровь, и смотрю ей в глаза.

Она источает контроль, ее плечи расправляются, когда она смотрит на меня сверху вниз.

Мой феникс.

— Мне не нужна твоя боль, Рук Ван Дорен. Я хочу, чтобы ты дал мне слово.

Я никогда не хотел ничего больше, чем хочу ее прямо сейчас. Я хочу, черт возьми, сожрать ее. Я бы сделал все, чтобы иметь его.

— Скажи мне, что это, — говорю я, — И оно твое. Это все твое, детка.

Словно соблазнительница, она подтягивает обе ноги к столу, широко раскрывая их, отчего ее платье задралось до бедер, оставляя ее полностью открытой для меня.

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что перестанешь причинять себе боль.

Воздух густой и тяжелый в моих горящих легких. Ее сладкого аромата достаточно, чтобы утонуть в нем, вызывая у меня головокружение. Я следую взглядом за ее бледными пальцами, когда они находят ее центр, дразняще проводя вверх и вниз по ее прикрытой щели.

— Ты хочешь загладить свою вину передо мной? Хочешь прикоснуться ко мне, поджигатель?

Я бы помолился Богу, чтобы иметь возможность прикоснуться к ней прямо сейчас.

— Тогда обещай мне. Больше никаких порезов. Не будет больше боли, — она сильнее давит на свою киску, из ее рта вырывается тихий стон. — Обещай, что придешь ко мне. Мы можем помочь друг другу. Я могу помочь тебе.

На ее тонких трусиках появляется темное мокрое пятно, и у меня текут слюнки, грудь ноет. Ее груди двигаются вверх и вниз в устойчивом ритме, а дыхание становится более хаотичным.

Похоть и душевная боль кружатся вокруг моей головы.

Может ли ее быть достаточно, чтобы привести меня к прощению? Может ли ее быть достаточно, чтобы помочь мне отпустить?

Я не дурак. Я не верю в сказки и долгое время отказывался потакать извращенному бреду о том, что она любит меня в ответ.

Но боль, которую я преследую, ничто по сравнению с болью от невозможности прикоснуться к ней. Не иметь возможности иметь ее. Я мог бы научиться прощать себя, но я не хочу быть без нее.

Не снова.

— Это будет не очень красиво, — говорю я хриплым голосом. — Моя боль — уродливый, пожирающий зверь, Сэйдж. Ты можешь справиться с чем-то подобным?

— Ты не единственный человек, который причиняет себе боль, когда ее становится слишком много, Рук.

Я следую за ее руками, когда она убирает их из своего центра, протягивая руку назад, чтобы расстегнуть платье, которое защищает ее от меня. Она не торопится раздеваться, вытаскивая руки из рукавов и стягивая черную ткань вниз, пока она не стягивается вокруг ее талии.

Я провожу языком по нижней губе, а она соблазнительно вытаскивает его из-под ног и швыряет его на пол, когда заканчивает. Мои глаза не могут понять, куда смотреть в первую очередь. Зажигательная голубизна ее глаз, изыщные изгибы ее бедер или ее мягкие сиськи идеального пыльно-розового цвета просят моего рта.

Она была моей величайшей душевной болью. Того, кто проделал во мне такую глубокую дыру, что я никогда не думал, что смогу ее заполнить. Я привык к пустоте в своей душе.

Но она также мое единственное спасение.

Единственный алтарь, которому я осмелился поклониться.

Я наконец нахожу, куда хочу смотреть, потому что она опускает руки перед собой, обнажая не совсем белые шрамы, находящиеся там.

Они начинаются у основания ее запястья, двигаясь вертикально вверх по рукам, пока не останавливаются чуть ниже сгиба ее локтя.

— Мой папа сделал выбор, и я тоже, — выдыхает она. — Он хотел оставить меня, но я хотела убедиться, что он не получит ни одну из нас. Мы не должны страдать в одиночку, Рук.

Я встаю.

Она никогда не сможет привести меня к Эдемскому саду или жемчужным вратам рая. Слишком поздно для этого.

Но мы могли бы создать свой собственный мир. Наше собственное спасение на наших условиях. Наш собственный небесный город в царстве вечного огня.

Я хватаю ее за запястья, скручиваю пальцы, изучая впалую кожу. Все эти швы, вся эта кровь, которую она, должно быть, потеряла. Она была совсем одна, такая чертовски несчастная, что хотела покончить со всем этим. Я бы никогда не увидел ее снова. Я бы потерял ее навсегда.

Это похоже на быстрый удар по яйцам, резкий удар в живот.

— Ты больше не нелетающая птица, Сэйдж. Ты феникс. Они пытались задушить тебя, но ты не позволила им. Ты построила себя из этого пепла без моей или чьей-либо помощи. Только ты.