Но как только на меня накатила капля трепета, я поступил с точностью до наоборот. Я повернулся в другую сторону и побежал.

Я никогда ничего не боялся.

До нее.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Дверь бильярдной громко захлопывается за ней, запирая нас внутри пропахшего тиковым деревом помещения. Я слышу треск камина, который нужно затопить, но я проигнорировал его.

— Что я за человек, если позволю тебе прийти на празднование твоего отца без пары? — спрашиваю я в шутку.

— Рук, — ругается она, скрестив руки перед собой в обороне.

Я не планировал появляться.

Но этот страх начал гноиться. Это настолько редкая эмоция, что я узнал ее почти сразу.

Я думал о том, что здесь был ее отец, Истон, все люди, которыми она когда-то окружила себя, как щитом, отвернулись от нее, и я не боялся того, что они сделают с ней. Они слабы. Трусы.

Я нервничал из-за того, что она могла с ними сделать.

Что случилось бы, если бы ее отец зашел слишком далеко, если бы Истон продолжил то, что, как я знаю, он хотел сделать в той комнате? Я знаю, какие приливные волны эмоций захлестывают ее, как много ее терпения испытывается здесь. Достаточно одного крошечного кремня, и она превратится в неудержимый лесной пожар.

Сжигая все и вся на своем пути.

Я чувствую это.

Ее гнев. Ее надломленное самообладание. Ее отчаяние.

Поэтому я подумал, что может быть лучше, чтобы подпитать враждебность внутри нее, чем дать ей именно то, чего она жаждет.

— Есть кое-что, что я должен тебе сказать. Несколько вещей.

Я иду в ее направлении, не торопясь, заставляя ее догадываться о том, что я задумал. Она смотрит на меня скептически, что меня не удивляет. Я известен своей непредсказуемостью.

— И это не могло подождать допоздна?

Ухмылка появляется на моем лице, мои ноги останавливаются, как только они касаются кончиков ее каблуков. Запах ее духов бьет мне прямо в лицо, вызывая боль в паху.

— Это все, чем мы занимались, ЛТ, — приглушенно говорю я, вытаскивая спичку изо рта. — Ждем, чтобы сделать свой ход, ждем федералов, ждем, чтобы убить твоего отца.

Я подношу красный кончик спички к ее коже, проводя грубым концом по ее ключице, как раз там, где находится ее шрам. Такой же, который я ношу сам.

Тот, который я дал себе, чтобы судьба знала, что мы были в этой жизни вместе.

Она нервничает.

Я чувствую, как это волнами скатывается с нее, пока она стоит и задается вопросом, чем я мог заниматься на этот раз. Я причиню ей боль? Покончу ли я с этим раз и навсегда? И мой личный фаворит, я прикоснусь к ней?

— Я устал ждать.

—А как же полиция? А Каин? — ее брови тревожно хмурятся, но глаза горят от волнения.

— С этим разобрались, — выдыхаю я, проводя линию от ее шрама к центру ее груди. — Теперь нас ничто не остановит.

— Это то, что ты пришел сказать мне?

— Это одна из вещей.

— А другие?

Я наслаждаюсь моментами, когда я мог поймать ее вот так.

Щеки раскраснелись, и она не уверена в себе. Только я могу ее так тревожить. Я хочу, чтобы мир увидел в ней сильную женщину, которой она является. Как гребаная сила, с которой нужно иметь дело.

Мне тяжело смотреть, как люди съеживаются вокруг нее. Даже если она сама этого не видит, я вижу. Независимо от силы, которую, по ее мнению, она потеряла, люди все еще боятся ее, и мне чертовски нравится это в ней.

Мне нравится, что я единственный, кто может ее сломать. Единственный, кто способен пролезть под ее кожу и зарыться в нее.

Мои руки опускаются на ее тело, скользя под ягодицами ее задницы и плавно поднимая ее, подтягивая к моей талии.

Ее рот едва приоткрывается, с губ срывается вздох.

— Что ты делаешь?

Я подвожу ее к бильярдному столу, кладу ее на край мягкого зеленого войлока.

— Извиняюсь, — бормочу я, оставляя между нами расстояние в дюйм и пристально глядя на нее.

— Рук, тебе не за что извиняться.

Не торопясь, я с глухим стуком опускаю одно колено на пол, второе вслед за ним, готовясь к тому, что мне нужно сделать. Я провожу руками вниз по ее ногам, беру ее икры в ладони и нежно массирую ее большим пальцем.

— Есть, — говорю я, глядя на нее со своего места на земле.

Мой алтарь.

Мое спасение.

— За то, что не верил в тебя, за то, что не верил в нас. За то, что не разглядел ложь и не боролся за тебя, как должен был. Я расстегиваю пуговицы на рубашке, стягиваю ее с плеч и позволяю ей упасть на пол.

— Сделай мне больно. Заставь меня заплатить.

Я был так поглощен собственным страхом быть преданным, обиженным, потерять ее, что позволил себе ненавидеть. Я не согласился с тем, что мое сердце все время пыталось сказать мне, что она была другой.