– …Ты слышала, что оно сделало с кошкой…

Мия прижалась ухом к двери.

Та резко распахнулась, и Мия испуганно отпрыгнула. Там, во мраке, она увидела Тишь. С красными глазами. Бледной кожей. Прекрасное лицо было исполосовано дорожками от слез. Он был без рубашки и вспотел от усилий. В комнате творился хаос. Ящики были перевернуты и разбиты об стены, постельное белье превратилось в клочья. Мия изучающе посмотрела на юношу. Гибкий и накачанный. Гладкая грудь. Не считая нескольких синяков на запястьях, на его теле не осталось признаков пыток Мариэль и Адоная.

Он уставился на нее. Губы поджаты. В глазах бушует ярость.

– Прости, Тишь, – сказала Мия. – Я услышала шум.

Тот ничего не произносил. И не шевелился.

– Ты в порядке?

Никакого ответа. Только холодный взгляд влажных от слез глаз. Она вспомнила, как он выглядел вчера, с откинутой головой и оскалом, обнажающим беззубые десны. Поэтому он никогда не разговаривал? Как он потерял все зубы? Мог ли он вырвать их себе для подношения, чтобы получить доступ в Церковь?

Оба продолжали стоять без движения. Тишина звенела громче, чем колокола, объявляющие о неночи в Годсгрейве.

– Мне жаль, – выдавила Мия, – что они так с тобой поступили. Это было жестоко.

Юноша слегка склонил голову. Еле заметно пожал плечами.

– Если когда-нибудь захочешь об этом поговорить…

Тишь невесело ухмыльнулся.

– В смысле… – Мия запнулась. – Напиши об этом. Если захочешь. Я рядом.

Он посмотрел ей в глаза. И, шагнув назад, покрутив ушибленным запястьем, захлопнул дверь прямо у нее перед лицом. Мия отпрянула, едва избежав очередной травмы носа. Спрятала большие пальцы за пояс и пожала плечами.

– …Что ж, все прошло просто блестяще…

– Ну, попытаться-то можно было, – сказала она, шаркая по коридору.

– …Это была какая-то уловка?..

– А что, неужели мое неравнодушие настолько возмутительно?

– …Не возмутительно. Просто бессмысленно…

– Слушай, только потому, что мне нет от этого пользы, не значит, что мне должно быть все равно. Его пытали, Мистер Добряк. И хоть у него не осталось шрамов, это не значит, что они не оставили на нем след. Все, как и сказала Наив. Здесь стоит присматривать за тем, что мне дорого.

– …Дорого? Этот юноша ничего для тебя не значит…

– Я знаю, что должна относиться к нему как к сопернику. Я знаю, что всем нам не хватит мест, чтобы стать Клинками. Но эта Церковь создана для того, чтобы сделать меня бездушной. Поэтому с каждой переменой мне все важнее не упускать ту часть себя, которая может испытывать сострадание.

– …Сострадание – это слабость, которую могут использовать против тебя. Скаева, Дуомо и Рем ее не проявят…

– Еще одна причина держаться за нее, не так ли?

– …Гм-м…

– Пф-ф.

– …Р-р-р…

– Заткнись.

– …Повзрослей…

Мия расхохоталась, и тени улыбнулись.

– Никогда.

Девушка и не-кот растворились во тьме.

Недели в темноте пролетели незаметно, не считая звона колоколов, подачи трапез и многих часов за учебой^[78]. Каждую перемену после уроков Мия тренировалась с Триком в Зале Песен или Зале Истин. На каждом занятии по песням Мию ставили в пару с Джессаминой или Диамо, и ее кровь окрашивала пол. И хоть, откровенно говоря, она все больше и больше наслаждалась компанией Трика, Мия начала задаваться вопросом, тот ли это наставник, который ей нужен…

Зима вошла в силу, приближалось Великое Подношение, снег наряжал Годсгрейв в грязноватое белое платье. Неночь за неночью симпатичные тени отправлялись из покоев Адоная на Кровавую Тропу и разлетались по городу в поисках секретов, а затем возвращались и раскладывали их у ног Аалеи. Шахид масок не давала никаких намеков насчет того, кто выигрывал в ее состязании.

Ткачиха продолжала трудиться, меняя лица одно за другим. Она проявила свирепую красоту Джессамины в полном расцвете, отточила естественную миловидность Осрика; даже Петрус получил обратно свое ухо. Новосотканные аколиты начали использовать оружие Аалеи – во время уроков или после них случались незначительные игры с кокетством и прикосновениями. За трапезами Мия чувствовала изменения даже в воздухе. Взгляды украдкой и тайные улыбки. Учитывая, сколько крови и пота вкладывали в обучение аколиты, Мия думала, что они этого заслуживали. Уроки становились все более изнурительными; почти половина паствы уже была мертва. Мия полагала, что немного безобидного веселья никому не повредит.

А затем пришло время маскарада.