Они прижималась ко мне, выгибая спину, раскрыв рот в беззвучном крике, захваченная поцелуем. Дрожа всем телом, она стиснула меня бедрами и отдалась этому огню, а ее кровь – Боже, этот непостижимый, пылающий источник жизни! – разлился у меня во рту, проникая в самое сердце.

Тогда я познал цвет блаженства, и цвет этот был красным.

Я пил ее, как река пьет дождь. Возносясь к алому свету давно погасшего солнца, затерявшись в нем, я почти не заметил, как она соскользнула с меня и завершила дело рукой, и моя маленькая смерть разлилась по ее коже, пока я торопился сделать еще глоточек, урвать еще капельку. Ахнув, она отстранилась и, раненая, страстно припала к моим губам, деля со мной вкус железа, ржавчины и соли. Наконец мы повалились в разворошенную постель, мокрые и липкие; она опустила голову мне на грудь, и я обхватил ее руками.

И так, в тишине мы пролежали вечность. По правде, я даже не знал, что и сказать. Это была дорога в ад, и мы ступили на нее.

– Это грех, – сказал я. – Нас за него накажут. И Бог тоже.

Астрид приподняла голову и заглянула мне в глаза.

– Но мне плевать, – выдохнул я.

Она погладила меня по лицу кончиками пальцев, и я задрожал.

– Уедем?

Я покачал головой и произнес слова, которых она ждала:

– Ты же говорила, что не отдашь свое сердце трусу. Мы бы при всем желании не уехали. Да мы и не хотим.

– Значит, таков наш удел? Любить друг друга во мраке? Как лжецы?

Я зажмурился и поцеловал ее в лоб.

– Пока война не закончится. Пока песня не будет пропета.

– А потом?

– Потом – лишь мы. Навеки.

Она снова поцеловала меня, растаяв в моих объятиях. Это был пламенный поцелуй, пропитанный слезами, сладчайший грех; поцелуй, по сравнению с которым любой другой будет казаться легким. И если это табу, решил я тогда, то я готов был умереть за то, чтобы его нарушить. И там, обнимая эту девушку, я поклялся перед Богом отдать все прочее – кровь, жизнь – лишь бы он позволил мне обладать ею.

Ею. Одной.

Замолчав, Габриэль пристально посмотрел на серебряный рисунок, что она вывела у него под кожей. Услышал брачный призыв волка – одинокий вой в долгой и тоскливой ночи.

Он держал в онемевших пальцах пустой бокал, ощущая, как бежит по венам разогретая вином кровь. Казалось, приложи он должное усилие и протяни руку, сумеет коснуться ее. Нужно было только мысленно открыть окошко и поискать ее внутренним оком – она ждала его, улыбаясь, нетронутая зубами времени. Длинные черные волосы, бездонные темные глаза и тяжелая тень.

– Ты прослужил Сан-Мишону еще пять лет, – сказал Жан-Франсуа, выводя на странице своей проклятой книжонки длинные плавные линии. – И за эти пять лет твое имя стало легендой. В девятнадцать ты повел атаку на Бах-Шиде и освободил узников кровавых ферм Дивоков в Трюрбале. В двадцать освободил Кадир и прорвал блокаду Тууве. Убил старейшин кланов Дивок в Оссвее и Честейнов – в Зюдхейме, выжег гнездо старожила крови Илон, что угрожал самой короне. Тебя называли Черный Лев. Твое имя стало боевым кличем. Гимном в святых домах и проклятием при дворах крови.

Вампир оторвался от рисунка и поднял взгляд на Габриэля.

– Как же это все пропало?

– Терпение, холоднокровка, – ответил Габриэль, и в глазах вампира промелькнул темный гнев.

– Нет, Угодник, я уже проявил терпение вечных ангелов. Эту главу ты закончишь сейчас. Так как все завершилось?

Габриэль посмотрел чудовищу в глаза и поднес татуированную руку к свету.

– Терпение.

Жан-Франсуа моргнул, прочитав имя под костяшками кулака.

– Ваша дочь. Пейшенс.

Габриэль взял бутылку и плеснул себе в бокал насыщенно-красного вина. Поднес его к губам и сделал большой глоток. Во тьме снова тоскливо пропел одинокий волк. Прошла, наверное, вечность, прежде чем угодник-среброносец сумел заставить себя продолжить рассказ.

– Мы этого не планировали. Мы – я и Астрид – о таком даже не думали. Она приняла обет серебряной сестры и стала мастером эгиды в Сан-Мишоне. Я – молодым героем Ордо Аржен. Мы жили так, как она и предвидела: встречались в темноте, спеша урвать моменты близости, когда того нам позволял долг. Трахались как воры, но нам этого хватало. Мне хватало ее.

Мы были осторожны. Так осторожны, что когда она мне сообщила весть, положив руку на живот, я даже решил: уж не знак ли это свыше? На миг я, по глупости, подумал, словно это ничего не меняет. К тому времени моим заслугам уже не стало счета. Кто-то даже сказал мне, будто за тот последний год моей службы в Сан-Мишоне именем Габриэль нарекли детей больше, чем именем самого императора.

Последний Угодник покачал головой.