Кто-то пнул Талона в бок с такой силой, что затрещали ребра. Разбрызгивая кровь, серафим с криком оторвался от меня и покатился в сторону по раскиданным на полу страницам. Я, задыхаясь, прижал руку к рваным проколам, которые он оставил у меня на горле. Поднял взгляд и увидел окованные серебром каблуки сапог, пустой рукав кожаного пальто и бледно-зеленый глаз.

– Я не поверил, когда ты мне рассказал, малец, – прорычал Серорук. – Подумал: только не Талон. В нужный момент ему достало бы отваги поступить верно.

– Серорук… – Серафим с улыбкой попытался встать. – Позволь все объяснить, дружи…

Он хватил ртом воздух, когда меч Серорука по рукоять вошел ему в грудь и, ярко окрасившись кровью, вышел из спины. Налитые глаза серафима полезли из орбит, а Серорук провернул сребростальной клинок, кроша ребра и рассекая коварное сердце.

– Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем. – Серорук со вздохом выдернул меч. – Прости, что не уберег тебя от этого, дружище.

Талон рухнул на пол, в расползающуюся лужу крови: сребросталь вскрыла ему грудь, разорвала сердце. Обнажив окровавленные клыки, серафим посмотрел на меня.

– К-когда-нибудь т-ты поймешь, с-сопляк. – Липкая от крови, его грудь всколыхнулась последний раз. – А я д-дождусь т-тебя в аду…

Я лежал в скользкой темно-красной луже, зажимая растерзанное горло. Нос мне размазали чуть ли не по всему лицу, ноги дрожали, а пальцы были все в крови. Взглянув на тело этого подонка, я не испытал ни капли жалости. Однако я похолодел от ужаса: угодник столь высокого ранга пал так низко, и раз уж убежденный брат поддался безумию жажды, то же могло постигнуть всякого.

Любого.

– Идти сможешь?

Я заглянул в глаз Сероруку. Его лицо, как обычно, было каменным.

– Д-думаю, да.

Угодник протянул мне ладонь.

– Отведем-ка тебя в лазарет, Львенок.

Одной рукой зажимая рану, я встал.

– Merci, наставник.

– Больше я тебе не учитель, шевалье. – Он помог мне опереться на него, перекинув мою руку через плечи, и скривил плотно сжатые губы. – Ты теперь, наверное, даже выше меня.

Я мотнул головой на труп, оставленный позади.

– Если бы не вы, он бы меня убил. Похоже, вам есть еще чему меня научить.

– Не надо стыдиться, Львенок. – Серорук покачал головой, и его губ коснулась тень улыбки. – Возраст и коварство всегда могут превзойти юность и навыки.

– Я это запомню.

– Не сомневаюсь.

Мы поплелись из библиотеки в лазарет; у меня по шее и груди стекала кровь, а по снегу за нами тянулся красный след. Серорук со вздохом произнес:

– Я знал его еще с той поры, когда был в твоем возрасте. Ни за что не поверил бы, если бы из его уст не услышал. Только не Талон.

Я покачал головой, продолжая зажимать липкой рукой шею.

– Раз уж мы всю жизнь живем во тьме, стоит ли удивляться, что тьма поселяется в нас?

– Хм-м-м. – Серорук поднял взгляд к небу. К тому, что приглядывало за нами. – Нет ничего достоверного, кроме любви Бога. Жизнь – это не история, которую можно рассказать, де Леон. Ее надо прожить. Хорошие новости в том, что ты выбираешь, какой она будет: пугающим рассказом или рассказом об отваге. О потакании порокам или верности долгу. О чудовище или же о человеке.

Двери женской обители распахнулись, и за ними нас ждали свет и тепло.

– Какой будет твоя история?

– Я открыл глаза, оказавшись во тьме, где-то между сном и явью.

Присутствие Астрид я ощутил раньше, чем увидел ее саму: почуял запах ее волос, а также слабенькие нотки крови, переплетенные с нежным ароматом сушеных трав из лазарета. Затем повернул голову и увидел ее молча сидящей подле койки в темноте. И в тысячный раз задумался, каким станет это место, когда она оставит его и меня вместе с ним.

– Астрид, – прошептал я.

Она молча смотрела на меня с непроницаемым выражением на лице. Эту маску она, дочь фаворитки, приучилась носить еще при дворе. Зато глаза ее сияли, такие темные и глубокие, словно небо над нами. И я подумал: вот ведь загадка, я прибыл сюда издалека и встретил здесь такую девушку. Девушку, с которой мне пришла пора проститься.

– Надо бы мне надеть тебе на голову вот эту утку, – сказала она.

– Что?

– Из всех бестолковых, свиноголовых, ударившихся головой в детстве, сраных…

Она быстро встала, прикусив губу и прерывая собственную тираду. В лазарете было тихо, как в могиле, и громкие голоса привлекли бы любопытных кошек, но на меня Астрид смотрела яростно, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

– Мне рассказали, что ты сделал. Что ты наговорил этой адской сучке Изабелле.

– Я думал, ты обрадуешься. Ссылка окончена.

– Никто тебя об этом не просил, Габриэль!

– И не надо было. Я же знаю, каково тебе в Сан-Мишоне, Астрид. Нет муки хуже, чем бессилие, помнишь? Ты же сказала, что вырвала бы крылья ангелу, лишь бы улететь из этой клетки. Ну вот, теперь можешь ехать когда пожелаешь.

Она плотно сжала губы, гневно сверкнув глазами.

– А если я не хочу?

– Ты ненавидишь это место.

– Если бы ненависть определяла мои действия, я давно бы сдохла. Но я ей не даю!

– О чем ты говоришь?