– Быстрее.

Рабыня снова присела в книксене и поспешила прочь из камеры.

– И еще бутылку, сука, прихвати! – крикнул ей вслед Габриэль.

Женщина сбежала по ступеням в вихре черного дамаста. Она вновь оставила дверь незапертой. Габриэль прислушался к ее шагам: сорок ступенек, семьдесят… Его чувства по-прежнему сохраняли бритвенную остроту. Лязгнули ключи, тяжелый замок. Хлопнула дверь.

Затем он снова посмотрел на вампира. Жан-Франсуа так и жался на другом конце камеры. Томик с историей выпал у него из рук и лежал, раскрывшись на странице с портретом Диор – еще в «Идеальном муже», одетой в идиотский кафтан. Угодник подобрал книжицу, вновь подивившись искусной работе вампира.

– Приличное сходство. – Он улыбнулся, а в груди защемило. – Польстило бы этой мелкой сучке.

– Положи на место. Кровью испачкаешь.

Габриэль бросил книжицу на кресло вампира.

– Не дай Бог.

Историк убрал с лица длинный золотистый локон и с угрозой прошептал:

– Я позабочусь, чтобы за это тебя наказали, де Леон. Я еще поставлю тебя на колени.

– Уверен, ты прямо сейчас можешь меня распробовать. Только сам же знаешь, что напрасно потратишь время, да?

– Уж времени-то у моей императрицы в избытке.

Габриэль покачал головой и поскреб щетину на подбородке, оставив алые разводы.

– Будь это так, я уже был бы мертв, вампир. Твоей императрице нужен секрет Грааля. Но ты же сам сказал: чаша разбита. Грааля больше нет. Это твои слова, пиявка. Это – твои здесь, сейчас и навсегда. И когда порожденные вами же чудовища осушат этот мир до последней капли, винить вам останется лишь самих себя.

Габриэль обернулся через плечо.

– Быстро, однако.

На пороге стояла рабыня.

– Хозяин?

Габриэль снова посмотрел в глаза Жан-Франсуа.

– Я больше не хочу говорить о семье, вампир. Так что либо ты сидишь и тихо смотришь, как я напиваюсь, либо я не трачу твое время и возвращаюсь к истории, ради которой здесь торчу.

Вампир очень долго молчал, прежде чем наконец ответить:

– Как угодно, шевалье.

Угодник вернулся на место и, морщась, сел. Рядом на колени опустилась рабыня. Она принесла котелок с кипятком и бинты; Габриэль уловил душок обеззараживающих средств: ведьмин орех и медовая обманка. А рядом с котелком…

– Merci, мадмуазель Мелина, – сказал он, хватаясь за свежую бутылку моне. – Когда меня отправят в ад, я обязательно замолвлю за вас словечко.

Жан-Франсуа медленно вернулся в кресло и, не сводя глаз с раненой руки угодника, подобрал книжицу. Оправил свой прекрасный кафтан, выдержал три вдоха и выдоха, возвращая себе самообладание, и лишь потом заговорил:

– Итак, твои маневры в Сан-Гийоме обернулись бойней, угодник. Сестра Хлоя, отец Рафа, Сирша, Беллами, Феба… весь отряд Грааля. Велленский Зверь всех перебил. Вы с мальчишкой оказались единственными, кто пережил гнев Дантона.

Жан-Франсуа изобразил легчайшую улыбку.

– А мальчишка возьми да и окажись девушкой.

Габриэль поморщился, когда Мелина вынула из его ладони длинный осколок.

Он посмотрел на семиконечную звезду, серебро чернил которой поблескивало в свете лампы.

– Еще покурить мне, надо думать, не позволят?

Историк взялся за перо и ответил хмурым взглядом.

Габриэль пожал плечами:

– Попытка – не пытка.

Тогда он поднес бутылку к губам и сделал неспешный большой глоток прямо из горлышка.

– Итак. Конец. Начало. Грааль.

– Ты девка.

– Я заметила.

– Вот дерьмо.

Я провел здоровой рукой по волосам и выдохнул плотное облачко белого пара. Диор подняла на меня взгляд: она промокла до костей, губы от холода уже синели. Мы скорчились на берегу реки Вольта, кромка которой покрылась коркой льда, словно борода снежного людоеда. А впереди, на возвышенности простерся мертвый лес. Ночь была черна, как грех, как река у нас за спиной, как сердце твари, что порвала в лоскуты наш маленький отряд.

– Вот дерьмо.

– Т-ты уже говорил это. Что с Сиршей?

– Она мертва, – со вздохом ответил я.

Глаза Диор округлились.

– Т-ты уверен?

– Дантон порвал их с Фебой на части у меня на глазах. Так что oui, я, сука, уверен.

Девушка тяжело сглотнула и стиснула челюсти.

– Сестра Хлоя?

Я посмотрел на темные голодные воды, что забрали моего старого друга и молча бежали прочь мимо нас. Глаза защипало, и я покачал головой.

– Вот дерьмо, – прошипела Диор.

– Я так и сказал.