Наши пальцы переплелись, и большой палец Астрид перышком скользнул по моей коже.

– Назовем это безрассудством.

Не знаю, кто сделал первый шаг, а кто ответил. Знаю только, что поцелуй больше напоминал удар, встречу пороха и пламени. Астрид скользнула мне на колени и резко прижалась к моим губам, запустила пальцы мне в волосы. Я притянул ее к себе, порывисто и нежно, опасаясь навредить – ведь в жилах моих текла темная кровь, даровавшая дикую силу. А вкус, запах, прикосновение к Астрид, тепло ее живого тела, ее страсть пробудили во мне его – тот самый голод, что я познал в постели Ильзы. Пламенем вспыхнула и взревела жажда, в деснах зашевелились клыки, жилы наполнились жаром. Желание сменилось потребностью, а потребность – нуждой, а нуждался я только в ней.

Так безумно. Так неправильно. Мы нарушали монастырский устав, приказы старших и волю небес.

– Астрид, – прошептал я. – Нам нельзя этого делать.

– Знаю, – выдохнула она, еще раз меня целуя.

Она стала поглаживать меня прямо сквозь кожу брюк, и я ахнул. Ее поцелуи сделались глубже, ее страсть передавалась мне, но понимание того, что это грех, лишь распаляло нас сильней. Астрид широко раскрыла рот и зашипела, поранившись о клык. А я почувствовал невероятно острый и обжигающий вкус крови.

Задыхаясь, я попытался отстраниться. Боялся навредить ей, но тут ее рука скользнула мне в брюки и ухватила. Легчайшим прикосновением она могла направлять меня, а шепотом – убить. Заглянув ей в глаза и видя, как изогнулись в улыбке ее окровавленные губы, я все понял.

Нет греха опасней того, что ты избрал.

Нет греха слаще, чем грех общий.

– Как мужчина молится, Габриэль?

Я не мог дышать, не мог говорить. Только качал головой, слизывая с губ ее кровь.

Астрид взяла меня за руки и прижала их к своему телу. Провела ими по холмикам грудей, вниз по ребрам и положила на соблазнительные изгибы бедер. Она облизнула кровоточащую губу и смежила трепещущие веки, покачиваясь и прижимаясь ко мне. Наклонилась и прильнула к моим губам. Ее вкус почти сводил с ума.

– Как молится мужчина?

– Не знаю. Я не…

– Стоя на коленях, Габриэль.

Затем она откинулась и легла на стол, за плечи притянув меня к себе. Вкус ее крови обжигал мне язык. А потом она заглянула в самую глубь моих глаз и прошептала слова, после которых я наконец сдался:

– Молись мне.

Отчасти я был шестнадцатилетним мальчишкой, которому хотелось служить и угождать, но в остальном испытывал голод, темней которого еще не знал. Я провел руками по ее бедрам, медленно задирая рясу, и, часто дыша, опустился на колени. Ее запах окутал меня целиком, и во мне не осталось ничего, кроме нужды. Я лишь слегка коснулся ее языком, а она уже затрепетала; под кожей кровь. Астрид вцепилась мне в волосы и притянула ближе.

– Давай, – вздыхала она. – Ну давай.

Я целовал ее с обожанием, неспешно и мягко, но каждым вздохом и стоном она приглашала меня заставить ее стонать и вздыхать громче и протяжнее. В это время она принадлежала мне, а не Богу – целиком и полностью. Больше нас ничто не разделяло, и я вкушал ее медовые лепестки. Она посмотрела мне в глаза, дрожа все сильнее, раскрыв ноги шире и подогнув пальчики. Одной рукой прижимала мою голову к себе, другой ласкала грудь сквозь ткань монастырской рясы. Ее вкус и возбуждение заставили забыть обо всем; шелковистая гладкость, бархатистая нежность – ощущая их, я едва мог дышать. Еще никогда я не знал столь сладостного греха. Ничего не желал так сильно, как ее.

– Ласкай меня, – взмолилась Астрид, и я подчинился.

– Внутри, – умоляла она, и я чуть не потерял голову.

Она стонала, повторяла мое имя, запрокинув голову и так сильно дрожа, что я едва держался. Она была такая влажная и – Боже! – теплая внутри. Я погружал в нее пальцы, а она стонала с каждым обжигающим поцелуем. Потом она откинулась на стол, выгнула спину и затряслась. Задрала ноги и, закатив глаза, в очередной выкрикнула мое имя, да так громко и протяжно, что нас должны были услышать…

Но тут зазвонили колокола.

Мы одновременно подняли взгляд и посмотрели друг на друга. На смену голоду и ослепляющей потребности пришло смятение. Сердце у меня в груди стучало молотом, а губы и подбородок влажно блестели: сладкий нектар, горячая кровь, солоноватый пот… А над обителью разносился звон, эхом отдававшийся от стен пустой библиотеки.

– В чем дело? – прошептала Астрид.

Стояла ночь, и до рассвета оставалось еще много времени, так что нас явно не призывали на мессу. Я помог Астрид встать и, не обращая внимания на жажду, которая вспыхнула только ярче от вида царапины у нее на губе, в ужасе проговорил:

– Что-то не так…

– Клятвопреступники! Сучьи богохульники!

– Рот закрой!

– Ублюдок, жоподралы, грешники! Бдите! Бдите же, братья!