– Когда я был мальчишкой, мама однажды пресытилась пьянством отчима и спрятала его одежду, чтобы он не смог пойти в таверну. А он все равно ушел – обрядившись в платье, которое она надевала на службу в церковь. Гордый, как лорд, прошествовал по улице в ее лучшем церковном наряде. Оно было белое, в голубой цветочек.

– Какая прелесть, – кивнул Серорук.

– Лодыжки у него были что надо, – неохотно признал я.

Серафим Талон сделал еще один большой глоток из фляги и вернул ее Аарону.

– Помнишь ту охоту в Бофоре, Серорук?

– Со стариком Янником? Как такое забыть.

Я навострил уши. Брата Янника, уже сломленного, предали Красному обряду в моей первый же вечер в Сан-Мишоне, но истории о ветеранах, рассказы об ужасах, славе и крови мне слушать нравилось.

– Вы вдвоем охотились? – спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

– Я же не всегда был серафимом в Ордене, дерьмокровка, – проворчал Талон. – Я свою эгиду получил, пока тебя еще мотало головастиком в мошонке твоего безбожного папаши.

– Это было много лет назад, Львенок, – сказал Серорук. – Я тогда еще только дал обет. Несколько месяцев в доках Бофора рыскал закатный плясун. Старый аббат Дулэн отправил нас троих туда, чтобы мы положили праведный конец его бесчинствам.

Талон кивнул.

– Чем чаще принимаешь облик зверя, тем заметнее становится его метка. Нам попалась матерая сволочь, жуткий волкорожденный. Даже в шкуре человека у него были волчьи глаза, волчий хвост, волчьи лапы. Он приманивал уличных девок обещанием денег, заводил их в тень и там потрошил, аки агнцев. Ловили мы его на живца. Вытянули соломинки, и вот старик Янник, в парике и платье с вырезом на спине, благоухая шлюшьими духами, ходит туда-сюда по сраной пристани. Ни дать ни взять – дешевая потаскуха.

Серорук покачал головой.

– Я таких красивых ног у мужчин больше не видел.

– И они свою роль сыграли. Не устоял даже этот подонок, закатный плясун. Попомни мои слова, слабокровка: хороший охотник использует слабости врага против него же, а желание – это слабость.

Серорук со вздохом посмотрел в огонь.

– Как мне не хватает этого болтливого старого пса Янника. Это ведь он прозвал меня Сероруком.

– Добрый был охотник, – кивнул Талон. – И друг тоже.

– Oui. – Мой наставник покачал головой, и в его бледно-зеленых глазах я увидел скорбь. – Однако Янник решил верно, и я молю Господа Всемогущего и всех его мучеников даровать мне мужество, когда придет мое время и жажда возьмет свое.

Я все еще помнил, с каким ужасом взирал на смерть Янника: настоятель ритуально убил его, а после сбросил в воды реки Мер, пока sangirè – красная жажда – не забрала старика окончательно. Это была смерть, достойная угодника-среброносца. Настоящего мужчины. Но взглянув на семиконечную звезду у себя на ладони, я вдруг задумался о том же проклятии у себя в жилах: сколько бы мы ни курили санктуса, sangirè в конце концов всех нас сведет с ума. Впрочем, нам, как и Яннику, следовало опередить ее.

– Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем, – пробормотал я.

Талон мрачно кивнул:

– Véris.

– Véris, – повторил за ним Серорук, вороша угли.

Наивысшая истина.

Потрескивали поленья в костре, и Серорук с Талоном молча смотрели в его пламя. Тишина затянулась. Угрюмый и молчаливый Аарон все прикладывался к фляжке. Наконец я заговорил снова, желая нарушить неуютную тишину:

– За что старик Янник прозвал вас Сероруком, наставник?

– Гм-м-м… Что об этом рассказывать, Львенок.

– Знаете, каменщики в Сан-Мишоне, заключили пари: кто узнает ваше настоящее имя, получит недельное жалование просто так.

– Азартные игры – грех, но последний раз, когда я слышал об этом пари, ставка составляла трехдневный заработок.

– Ваша легенда со временем как будто только растет, – улыбнулся я.

– Легенды, они такие, Львенок, но растут они не в ту сторону. Просто человек, поющий свою песню, глух к музыке неба. Как мне услышать глас Божий, когда я влюблен в звучание собственного голоса?

В Сероруке ощущалась спокойная уверенность. Непоколебимая вера. Он не нуждался в смертном признании, не хвалился – ему хватало просто служить Вседержителю и благому, мать его так, Спасителю. Я завидовал этой его смиренности. Но Талон, глядя на наставника, заговорил:

– Тогда я сам расскажу эту историю. Янник поделился ею со мной однажды вечером за кружкой вина.

– Ну очень достоверный источник, – фыркнул Серорук. – Пьяные сплетни в трапезной Сан-Мишона.

Однако Талон продолжал, не обращая на него внимания, он понизил голос и подался вперед: