– Я отшатнулся, держа в руке пальто и чуть не падая. Осмотрел Диор с ног до головы: плечи, талию, подбородок. Я-то считал ее парнем, может, просто женоподобным, смазливым, oui, но то, как она говорила, ругалась, курила и важничала… Великий Спаситель, эта сучка облапошила меня. И тут она распахнула свои красивые голубые глаза, а потом и вовсе выпучила их, осознав, что на ней больше нет вычурного кафтана и шелковой рубашки. Бледными руками прикрыла грудь в вялой попытке сохранить достоинство, которому, как мы с ней оба знали, пришел конец.

Девчонка посмотрела на меня с ужасом, возмущением и страхом.

– Шило, – сказала она.

– Мне… – ответил я.

– В рыло, – хором закончили мы.

Продолжая со смехом покачивать головой, Жан-Франсуа писал в своей проклятущей книжонке. В камере было холодно и тихо, если не считать скрипа пера по бумаге. Окунув в очередной раз перо в чернильницу, историк нахмурился – увидел, что чернил почти не осталось.

– Мелина! – позвал он. – Голубушка!

Дверь тут же отворилась. На пороге, словно марионетка, притянутая за невидимые нити, стояла рабыня, каштановые волосы которой были заплетены в длинные цепочки косичек. В черном корсаже и кружевах она была прекрасна. Кровь Жан-Франсуа к этому времени полностью ее исцелила: от укуса на запястье остались едва заметные рубчики. И все же Габриэль учуял запах: ржавчина и осеннее увядание. Он вообразил, как эта женщина стоит перед ним на коленях, поднимает на него подведенные глаза и убирает эти каштановые локоны с бледной и такой манящей шеи. Кровь тут же устремилась вниз, где все затвердело и в тесноте кожаных брюк налилось болью.

– Хозяин? – сказала она.

– Принеси чернил, голубушка, – велел ей Жан-Франсуа. – И что-нибудь выпить нашему гостю.

Габриэль осушил бокал и кивнул.

– Еще бутылку.

– Вина? – Темные глаза скользнули по его оттопыренной ширинке. – Или чего-то покрепче?

Взгляд Габриэля вспыхнул.

– Еще бутылку.

Жан-Франсуа посмотрел на Мелину, и рабыня, сделав плавный книксен, покинула комнату. Ее ноги тихо шуршали по ступеням, количество которых Габриэль вновь сосчитал, а заодно прислушался к звучащей в замке песне: смех, тихое эхо, едва уловимые крики. Темнейшая часть ночи миновала, и Габриэль уже чувствовал приближение далекого рассвета. Интересно, дадут ли ему поспать?

Увидит ли он сны?

– Надежда целой империи, – задумчиво проговорил Жан-Франсуа. – Последний потомок рода Эсан. Чаша, в которую собрали кровь самого Спасителя. Шестнадцатилетняя девушка.

Габриэль налил в бокал остатки моне.

– Вот это поворот.

– Я полагаю, Дантон тоже не имел понятия об этом откровении? Думаю, знай он правду, преследовал бы вас куда целеустремленней. Велленский Зверь, несмотря на свой возраст, всегда питал слабость к миленьким барышням.

– Хлоя знала. – Габриэль пожал плечами. – И Сирша тоже. Но сестра Саваж хранила секрет девчонки в мыслях настолько глубоко, что Дантон, заглянув в них, ничего не увидел. В голову к Сирше он влезть так и не удосужился, а разум Диор оставался для нежити крепко запертым.

– Дантон решил поиграть с тобой. – Жан-Франсуа поцокал языком. – Позволил себе отвлечься на мелочную месть и забыл просто забрать приз. И вот он смотрел, как награда в прямом и переносном смысле ускользает из его окровавленных рук.

– Я бы не назвал эту месть мелочной, Честейн. Кровная вражда между мной и выродками Фабьена длилась половину моей жизни.

– Итак. – Жан-Франсуа сложил тонкие пальчики у рубиновых губ и посмотрел на человека напротив глазами охотника. – Вернемся. К началу. И к Сан-Мишону.

Габриэль со вздохом посмотрел на пустой бокал в руке, прикидывая, успел ли он заглушить свои чувства. Восстановить равнодушие. Концовки обеих историй, которые он начал рассказывать тут, ощущались словно старые шрамы на татуированной шкуре, и он гадал, который разойдется шире, прольет больше крови. На короткий, освещенный лунным светом миг Габриэль присмотрелся к бокалу в руке: сгодится ли как оружие? Шкуру вампира им не пробить, это уж точно, а вот ему самому хватит.

Полоснуть не поперек потока, а вдоль него, глубоко вонзив осколок, выпуская наружу окаянную кровь. Но подобные мысли – это безумие, он знал. Убедился на собственном горьком опыте долгими одинокими ночами, когда раны затягивались прямо у него на обожженных слезами глазах, а проклятие в жилах не давало умереть. Заснуть.

Уснуть и не увидеть снов.

Тихо шурша по ступеням, вернулась Мелина. Вошла в дверь, которую оставила незапертой, неся в ухоженной руке золотой поднос. Шурша дамастовыми юбками, словно опавшими листьями, она скользнула в комнату, и когда она ставила на столик между Габриэлем и историком новую бутылку моне, угодник уловил тепло ее тела, услышал музыку ее пульса. Затем рабыня опустилась на колени и, склонив голову, протянула руки ладонями кверху, точно жрица перед статуей старого бога, и Жан-Франсуа принял у нее новый флакон чернил.

– Merci, голубушка.

– Желаете еще чего-нибудь, хозяин?

Вампир длинным острым ногтем очень и очень нежно провел по ее щеке, и когда он приподнял ей подбородок и посмотрел в глаза, у нее сперло дыхание.