– Особенно он.

– Боюсь встревожить, – я кивнул на пустой кубок де Косте, – но мне со стороны видно, что вы с отчимом ведете себя до ужаса одинаково.

– Осторожно, слабокровка, – мрачно глядя на меня, с угрозой произнес Аарон. – Ты понятия не имеешь, каково было расти под кровом у этого подонка.

– Шелковые простыни, прилежные слуги… Чистая каторга, не иначе.

– Смотрю, ты меня вдоль и поперек знаешь?

– Насквозь вижу, де Косте. Ты этим людям в спины плюешь, но сам ты – хуже их всех. Избалованный ребенок благородной семьи, выше всех и вся. Хуже, чем со своим окружением, ты обращаешься только с теми, кто ниже тебя.

– Тогда ты поразишься, узнав, что моя первая любовь была из простонародья. Вроде тебя.

– И кто у нас, сука, про банальности говорил? – фыркнул я. – Только потому, что ты перепихнулся с…

– Следи за словами, – еле ворочая языком, проговорил Аарон и хватил кулаком по столу.

На звон хрусталя обернулось несколько гостей. Тогда Аарон по-барски улыбнулся им и поднял свой бокал, пока они наконец не вернулись к своим прежним занятиям.

– Я любил Сашу, – прошипел затем он. – Как океан любит небо. – Гневно сверкнув глазами, Аарон посмотрел на барона. – Но вот однажды вечером мой отчим, набравшись, застукал нас. В гневе от того, что пасынок якшается с низкорожденной шлюхой, он кубком забил меня до полусмерти, а вот с бедняжкой Сашей полумерами он не ограничился.

Я пораженно воззрился на барона.

– Он ее убил?

– И я бы тоже умер, когда бы не кровь в моих жилах. В ту ночь мама и рассказала мне о том, что я такое. Не смей сравнивать меня с этим подонком, де Леон. Никогда.

Я уставился на Аарона, этого завистливого высокородного козла, которого так презирал. Прежде я думал, что между нами нет ничего общего, кроме проклятия бледной крови, но мы были схожи еще в одном: оба ненавидим растивших нас мужчин.

И все же я не нашел в себе сочувствия к нему. Из-за ревности этого козла погибла сестра Ифе, и посему вместо сострадания я ощущал к этому лицемеру одну лишь ненависть.

– Как бы то ни было, де Косте, если Серорук увидит, как ты вдрызг напиваешься, он тебе, сука, так вмажет…

– Заботишься о моем благополучии? – Аарон потянулся за очередным бокалом. – Я тронут.

Я отобрал у него вино.

– Мне насрать на твое благополучие, высокомерный ты козел. Мы здесь на охоте, и твоя нерасторопность может стоить мне жизни.

– О нет, то-то будет жалость.

– А тебе бы этого хотелось, да? Чтобы наша добыча избавила тебя от хлопот? Знаю я, что ты задумал, гад.

Аарон закатил глаза:

– Боже, да что ты там лопочешь?

Я опомниться не успел, как обвинения сорвались с моего языка:

– Я все видел.

– Что ты видел?

Да, глупо было вспоминать о покушении сейчас, но я рассвирепел, и если этот пес безродный точил на меня зуб, я хотел выяснить это наверняка. Пусть знает, что я его раскусил.

– В ту ночь, когда ля Кур и те двое порченых напали на меня в конюшне, – зло шептал я, – в ночь, когда убили Ифе, я видел, как ты тайком, словно вор, выходишь из оружейной. Той самой оружейной, откуда вскоре улизнула ля Кур. Совпадение?

Мои слова попали в цель: в глазах Аарона вспыхнула искра чистейшего гнева. Мгновение мне казалось, что вот сейчас он схватится за сребростальной кинжал у себя под дублетом. Это открыто читалось у него на лице, и Бог тому свидетель.

Подонок захотел убить меня.

Но потом…

Потом…

Мы ощутили ее.

Ощущение накрыло меня, словно сон в конце тихого дня. По шее пробежал озноб. Аарон тоже почувствовал это, он смотрел прямо в толпу барышень, среди которых – там, где мгновение назад еще никого не было, – возникла, словно сгустившись из теней, она. У меня замерло сердце.

Как сама тишина. Как сухие опавшие листья. Как кровавое пятно, растекающееся по паркету. Как капля горячего воска, упавшая на голую кожу. Как первые движения язычком твоей возлюбленной в твоем сладострастно распахнутом рте.

Она носила багряное. Длинное пышное платье – корсаж и кружева, – как у невесты, только насквозь пропитанное кровью. Она не выбеливала кожу краской, как женщины вокруг, она сама была белой и гладкой, словно превосходный алебастр. Рыжие волосы языками пламени спускались по обнаженным плечам и до самой талии. Она следила за танцующими с границы освещенной части паркета черными, точно адская бездна, глазами.

– Господи всемогущий… – еле слышно произнес я.

Oui, я прежде видел высококровных, но не таких. Она плыла мимо гуляк, очаровывая всех, на кого обращала внимание, проходя через толпу, словно дым. Никто о ее прибытии не возвестил, и я вдруг осознал, что она, должно быть, все это время была тут, выжидала и следила. Я смотрел на нее, замерев от ужаса, но взгляда отвести не смел. Тварь взирала на окружающих с бесстрастием и злобой, присущими лишь тем, кто познал вечность.