«Пожалуйста, ничего не спрашивай. Просто держись подальше от него и человека, который завоевал твое доверие. Они хотят тебя обмануть».

Человек, который завоевал мое доверие? Таких в мире осталось немного: Леонор, Алекс и Джереми. Однако был еще один человек, которому я протянула свое кровоточащее сердце, но осталась с черной дырой в груди.

Неужели речь про…

Бишопа?

«Он лгал тебе», – прошептал внутренний голос. – «Что мешает сделать ему это во второй раз?»

Я мысленно усмехнулась.

Говорят, время лечит.

Я так не думала.

Возможно, спустя годы некоторые раны покрываются корочкой, но когда ты слегка согнешь колени, они потрескаются и закровоточат с новой силой. Не так, как когда ты только упал и получил ссадины, но ощутимо – до выступивших на глазах слез.

Понадобится время, чтобы раны затянулись, а если повезет, на их месте останутся шрамы. Только некоторые раны лопаются так часто, что не успевают затянуться.

Рана под названием Бишоп Картрайт трескалась каждый день на протяжении месяца. Первую неделю я провела в общежитии с коробкой мороженого и Лени, которая вытирала мне слезы и покрывала Бишопа самыми изощренными матами.

Из трещин в груди текла кровь, а я только и делала, что захлебывалась ей. Мне не хотелось бороться – потеря близкого человека, в которого я так глупо влюбилась, лишила мир красок и превратила его в обезличенную серость.

Вторую неделю я думала о том, что мы помиримся, а третью – удаляла все переписки и фотографии, на которых он рисовал мои портреты. Так и проходили мои стадии принятия: отрицание, гнев, торг, депрессия… Прямо как во время похищения, когда я приготовилась к изнасилованию, но влюбилась в своего похитителя.

Я знала, что такое стокгольмский синдром.

И знала, что у меня его не было.

Предательство Бишопа ударило по мне так сильно, что каждый вдох заставлял содрогаться от боли, будто легкие пронзили кинжалами. Мысль, что столько времени Бишоп скрывал от меня правду, резала острее ножа, ведь помимо похищения он знал о Круге Данте, но ничего мне не говорил.

Хотя чем я лучше? Тоже молчала.

Когда я начала встречаться с Бишопом, сны с похитителем отступили, но сейчас вернулись с новой силой. Его глаза всегда преследовали меня, однако последний месяц, когда похититель снимал маску в том подвале, я отчетливо видела очерченные скулы и губы, которые с упоением целовала после раскрытия его лжи.

Я пыталась собрать осколки своего сердца и перевязать их золотой ленточкой, но она пропитывалась пятнами крови.

Боль въедалась в мое тело и не собиралась отступать.

Она вила внутри меня плети и стягивала ими грудь.

Сильнее. Сильнее. Сильнее.

– Хорошо, я буду осторожна, – тихо произнесла я, посмотрев на Эмму, и отогнала мысли о Бишопе. Не время копаться в руинах, в которые превратилось мое сердце. – Можно еще кое-что у тебя спросить?

Она неуверенно кивнула.

Я забрала у нее телефон и открыла в галерее фотографию, от которой грудная клетка мучительно сжалась.

– Ты видела эту женщину?

Прищурившись, Эмма заскользила взглядом по экрану. Затем протянула ладонь, и я передала телефон ей.

«К сожалению, нет. Кто она?»

– Моя мама, – прохрипела я, понурив плечи.

Эмма сжала мою ладонь в поддерживающем жесте. На мгновение мне стало легче – невозможно было не чувствовать эту ниточку, соединяющую наши разрушенные души. Я ощутила странную связь с этой девушкой, еще когда увидела ее здесь первый раз.

«Мне жаль».

Она протянула телефон обратно, но когда я собралась забрать его и покинуть особняк, пока никто меня не увидел, подняла палец и снова что-то запечатала.

Я ждала ее ответа с замиранием сердца. Как удивительно, что тебе хочется слушать не тех, кто кричит во весь голос, а тех, чьи слова – на вес золота.

«Я попытаюсь что-нибудь узнать о ней, но обещать не буду».

На моих губах появилась улыбка.

– Спасибо.

***

– Нам обязательно идти на этот вечер встречи выпускников? – проворчал Джереми. – Клянусь, меня вырвет на чьи-нибудь туфли с бриллиантами, если я буду пять часов слушать разговоры об акциях и облигациях. Что это вообще такое?

– Прекрати, блядь, болтать, когда у меня болит голова, и не притворяйся глупым, – пробурчал Алекс, перекатив зубочистку в другой уголок рта.