— Я говорю тебе это сейчас. Возвращайся наверх.

По пути в камеру я проигнорировала его и осторожно обошла окровавленный пластиковый брезент на полу.

— Мила. — это было разочарованное рычание. — Здесь повсюду кровь. Я не хочу, чтобы ты потеряла сознание и ударилась головой о цементный пол.

Когда я подошла к нему, легкая улыбка появилась при воспоминании о том, как он просовывал мою голову между моими коленями после многих ссор — в то время как бормотал акцентированные, ободряющие слова — особенно один провал поддержки, где Иван перепрыгнул через забор, чтобы добраться до меня, что вызвало зависть всей команды. Я всегда воспринимала его присутствие как должное. Отказывалась сделать то же самое с его жизнью.

Протянув руку через решетку, я вытерла свежую кровь с его разбитой губы. Его рука метнулась вперед и схватила меня за запястье, внезапная волна недовольства поднялась в его глазах.

— Какого хрена он с тобой сделал?

Я моргнула.

— Вообще-то ничего.

— Ничего, правда?

— Ну… — я сглотнула. — Я видела, как он отрезал человеку палец, выстрелил кому-то в голову за обеденным столом и, очевидно, убил еще нескольких на подъездной дорожке. Но у меня все шло хорошо.

В течение тяжелой секунды Иван смотрел на меня, как на сумасшедшую, прежде чем отпустить мое запястье.

— В этом нет ничего хорошего. Ты должна быть дома, где тебе и место, а не… — он с отвращением огляделся. — Здесь.

Здесь.

Оставайся здесь.

Твое место здесь.

Голос Ивана, в прошлом и настоящем, промелькнул в моем сознании, и, как кусочек головоломки, вставший на место, я наконец поняла, почему никогда не вписывалась в причалы Майами. Соседство было блестящей клеткой, маскирующейся под рай, и Иван с самого начала был послушен в моем заключении.

— А «дом» должен быть в Майами? — сдерживаемое разочарование от жизни во лжи бурлило во мне. — В месте, где отец оставил меня на несколько месяцев, чтобы мог убивать людей — мальчиков — в Москве?

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — с жаром возразил Иван.

— Возможно, и не знаю. Но я знаю, что у меня здесь есть семья — семья, которую я отчаянно желала. Мне суждено было узнать правду? Или вы с папой собирались лгать мне вечно?

Он попытался скрыть выражение лица, но не смог скрыть проблеск правды в глазах. Я должна была выйти замуж за Картера и жить жизнью типичной домохозяйки, хотя они оба знали, что это медленно убьет меня изнутри.

— Твой отец всего лишь пытался защитить тебя.

Есть разница между заботой о чьем-то благополучии и просто поддержанием жизни. Папа всегда придерживался второго варианта, и хотя я знала, что он любит меня, первое никогда не было его заботой. Тяжесть легла на мою грудь, бремя притягивало все обиды вниз, пока я не почувствовала боль, которая расколола мое сердце надвое.

— Тебе не следовало прилетать за мной, — прошептала я.

— Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя здесь умирать?

Ближе всего к смерти меня остановили пальцы Дьявола, вцепившегося мне в горло.

— Он не убьёт меня, — внезапно я убедилась в этом. — Ему нужен отец, а не я.

Он пристально смотрел на меня в течение долгой секунды.

— Он уверен, растягивая время, разве нет? — тон его голоса так густо повис в воздухе, что задушил кислород и замедлил биение сердца. Нестабильная энергия отказывалась рассеиваться даже после того, как он снова заговорил. — Ты действительно невредима?

— Я не хочу говорить о себе, — тихо сказала я.

В данный момент моя психика не была утонченным местом. Половина этого все еще лежала на поверхности, просачиваясь к ногам Ронана по мраморному полу.

— Ну, а я хочу. И думаю, что ты в долгу передо мной.

Я вздрогнула, поняв намек в его голосе. Я та, кто втянула его в этот беспорядок. Возможно, именно я подпишу его свидетельство о смерти. Слезы жгли мне глаза.

Он вздохнул.

— Я не это имел в виду. Я должен был предполагать, что ты полетишь в Москву. Мне не следовало отвлекаться на ту официантку.

Тихий смешок вырвался у меня, хотя по щеке катилась слеза. Он просунул руку сквозь прутья решетки и вытер ее. Костяшки его пальцев были сломаны, соответствуя его внешности: разорванная рубашка, испачканная грязью и пылью. Он даже лишился своих ботинок и носков. Это такое странное зрелище, что раздался жалкий звук, нечто среднее между смехом и рыданием.

Он взглянул на источник моего веселья и усмехнулся.

— Они не хотели, чтобы я повесился на шнурках. Ещё забрали мой ремень. Grebaniye ublyudki.^[88] — Схватившись за прутья, он скользнул взглядом вниз по моему телу с прищуренными глазами, как будто пытался заглянуть мне в душу. — Я думал, ты будешь… другой.