Он поднял взгляд, мрачно-веселый, но противоречивый намек на что-то холодное и ужасающее просочилось в его глаза.

— Я не уверен, что это было очень искренне.

Я хотела крикнуть ему, что это не игра, но он уже находился за дверью. Он собирался продолжать свой обычный день и покинуть меня, чтобы я медленно умирала внутри.

Поднявшись на ноги, я догнала его в коридоре и встала перед ним, так что ему пришлось уделить мне все свое внимание.

Он замер, мускул на его челюсти напрягся. Тогда я поняла, что бомба замедленного действия не была неуловимой, мистическим предупреждением. Это был он, такой же осязаемый, как его глаза, поза и присутствие. Темнота внутри была близка к тому, чтобы превратить этот дом в камень и пепел, и она заберет меня с собой. Но мне было все равно. Мне было наплевать на свое унижение. Гордость больше не имела значения — не сейчас, когда жизнь Ивана находилась в опасности.

Я упала на колени перед ним, кровь стала холоднее, чем твердый мрамор.

— Я искренне прошу тебя, — сказала я, и по моей щеке потекла слеза. — Если ты отпустишь Ивана, клянусь, ты получишь от меня все, что захочешь.

Ронан держал меня там, где хотел — никчемный простолюдин у ног короля, — но в его взгляде не было ни капли удовольствия.

— Я уже могу получить от тебя все, что захочу.

— Ты многое сможешь получить.

Он задержал мой взгляд на звуке моего отчаяния, поглощающего зал.

— Ты ведь не особо известна разговорами о правде, разве нет, malen’kaya lgunishka?^[87]

Разочарование давило на меня. Если я не смогу убедить его словами, то попробую действиями. Я потянулась к пряжке его ремня и, пытаясь расстегнуть ее, поняла, что мои руки дрожат.

У меня не было ни малейшего представления о том, как правильно делать минет, но мне нужно было понять это, потому что я знала, что Ронан не будет направлять меня. Он не верил, что я невинна в том, что касается секса. В животе у меня было так неспокойно, что я боялась, что если он заткнет мне рот кляпом, меня вырвет. Я собиралась все испортить. При мысли о том, что я потеряю Ивана на отца, тихое рыдание подступило к горлу.

Ронан схватил меня за запястье, останавливая.

— Как бы сильно это меня ни заводило, я собираюсь пройти мимо.

Он не был возбужден. Он был зол — даже смертельно, учитывая ледяной, бессердечный взгляд его глаз. Издав низкий яростный звук, он грубо оттащил меня в сторону и направился по коридору.

Все, что я знала в тот момент, было то, что я не могла жить со смертью Ивана на моей совести.

— Если ты убьешь Ивана, то с таким же успехом можешь убить и меня.

Ронан остановился, но через несколько секунд ушел, оставив меня на полу такой же одинокой, как и всегда.

Дом стоял неподвижно, как могила, а я стояла под лестницей и смотрела на замысловатую деревянную конструкцию, скрывавшую от посторонних глаз дверь — ту самую, которую Альберт и Виктор только что покинули, прежде чем уйти из дома. Я ожидала, что будет заперто или потребуется специальный пароль, как это было бы в любом приличном шпионском фильме, но дверь открылась, показывая цементную лестницу, ведущую вниз в ад.

Нервы тряслись в руках, когда я колебалась на пороге и прислушивалась к мучительным крикам проклятых душ, только чтобы быть приветствованным тишиной и холодным сквозняком. Здравомыслящий человек не стал бы спускаться, но мне казалось, что я теряю способность мыслить рационально вместе с остальными обитателями дома.

Закрыв за собой дверь, я провела рукой по мурашкам на руке и направилась вниз по лестнице. Когда я добралась до самого низа, то притворилась, что это какая-то другая комната, недостроенный подвал с каменными стенами, забитыми кирпичом, и сыростью, сгущающей воздух, но это заблуждение становилось все труднее принять каждый раз, когда я видела кровавое пятно на полу, а также зарешеченные камеры вдоль дальней стены.

Я должна была бы считать это передышкой, что камеры были пусты без одной, и что я не спала крепко наверху, в то время как люди гнили внизу, но не было ничего облегчающего в том, чтобы увидеть Ивана, прислонившегося к железным прутьям и бросающего на меня взгляд, который он всегда бросал, когда я делала что-то, что он не одобрял.

— Тебе не следует здесь находиться, — упрекнул он.

Было странно видеть его живущим в этом подземелье так независимо — этого человека, которого я знала много лет, который был безумно придирчив к своим Американцам и имел аллергию на дешевый одеколон и предлоги.

— Никто не говорил мне, что я могу, — ответила я, скрывая свою неуверенность в том, как Ронан отнесется к этому, если узнает.

Не ради себя, а ради Ивана.