Разделив блин и я положила его на тарелку. Ронан откинулся на спинку стула, сверкая моей серьгой, крутя между пальцами, пока смотрел, как я добавляю варенье сверху. Разрезая блин, я остановилась, когда он все еще не двигался.

— Прости, ты не хотел сначала произнести молитву?

Это его позабавило.

— Это не совсем моя рутина, но если хочешь, я тебя послушаю.

— Уверен, что не сгоришь в огне?

— Похоже, ты на это рассчитываешь.

Поймав взгляд Юлии, когда она вошла в комнату, чтобы полить растение у окна, я сказала:

— Кто я такая, чтобы смотреть в зубы дареному коню?

Еще одно хмыкание.

Я снова перевела взгляд на стол и увидела, что Ронан напряженно наблюдает за мной.

— Не надо покровительствовать моему персоналу, kotyonok.

С чувством досады я почувствовала, что меня должным образом осудили.

— Не называй меня так.

— Я буду называть тебя так, как захочу.

Я с горечью посмотрела ему в глаза.

— Ты чувствуешь себя большим и сильным, когда помыкаешь мной?

— Нет. Это делает меня твердым.

Он выдержал мой пристальный взгляд с намерением и «твердым» все еще в воздухе. Я отказывалась показать, что его грубость меня раздражает.

— Мне любопытно, твоё джентельменство — врожденное поведение, или ты брал уроки?

Он сунул мою серьгу в карман и положил руку на трон.

— А если бы брал? Ты напишешь плохой отзыв о Yelp?

— Я уверена, что в Институте Сатаны для местных психов их достаточно.

Он провел большим пальцем по шраму на нижней губе, и с его губ сорвался грубый смешок. Когда он смеялся, то не выглядел угрожающим. Нельзя сказать, что он выглядел как обычный человек, но что-то более изворотливое и неподвластное времени.

Когда смех затих, лаская каждый сантиметр моего тела, он спросил:

— Ты хорошо спала?

Конечно, нет. Я была вся в крови и чувстве вины.

Я была уверена, что Ронан спал как младенец.

Проткнув кусочек блина, я сладко сказала:

— Великолепно. Спасибо.

— Ты жалкая лгунья.

— Не можем же мы все быть такими закулисными, как ты, не так ли? — на вкус блин напоминал полный рот грязи. — Скажи мне, как долго ты собираешься держать меня здесь.

Блеск его глаз говорил, что ему не нравится, когда я указываю ему, что делать. Он провел пальцем по краю своей чашки, вызывая навязчивое кольцо, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом.

— У этого маленького вечера должен быть срок годности.

Его сосредоточенный взгляд задержался на мне, и это кольцо продолжалось и продолжалось, терзая мои нервы. Очевидно, он просто собирался смотреть на меня, как на никчемного плебея. С каждой секундой, пока он молчал, мое сердцебиение растягивалось, пока я не смогла справиться с напряжением. Я приближалась к опасной территории, крадясь к гадючьему гнезду, просто чтобы посмотреть, как близко я смогу подойти, прежде чем меня укусят, но ненависть и безрассудное чувство храбрости подстегивали меня.

— Хорошо. Не говори мне. — я пожала плечами, поднося чашку к губам. — Держу пари, Альберт где-то здесь прячется. Может, он и не болтлив, но уверена, что найду способ разговорить его.

Я поняла, что зашла слишком далеко, еще до того, как он схватил меня за горло и притянул к себе. Чашка выскользнула из моих пальцев, и горячий чай пролился мне на платье, но я ничего не почувствовала, кроме учащенного биения пульса под его рукой, когда кольцо с его чашки исчезло.

— Не манипулируй мной, — прорычал он.

Я сглотнула от сдержанности в его руках. Он мог бы раздавить мне горло, если бы захотел. Инсинуация за предупреждающим сжатием, которое сократило мой запас воздуха, говорила о том, что он позволил мне дышать, жить, и я должна быть благодарна ему.

Запрокинув голову к потолку, я смотрела ему в глаза, выражая каждую унцию негодования. Но дискомфорт смешался с чем-то странным и электрическим, когда его большой палец скользнул вниз по моей шее. Это действие притупило ядовитый жар в воздухе, удушив его простым мягким прикосновением.

— Так готова лететь домой… Что тебя ждет, kotyonok?

Тяжелый бриллиант на моем пальце и однообразная жизнь за золотыми воротами, мерцающими под Флоридским солнцем. По правде говоря, без папы у меня в Майами не было ничего стоящего, но я не хотела, чтобы этот человек знал об этом.

Слова вырвались.

— Моя жизнь.

— Теперь это твоя жизнь, — его голос понизился до опасного уровня. — Я отпущу тебя, когда закончу с тобой, не раньше.

Мы лишь несколько секунд дышали яростью друг друга, прежде чем он освободил меня. Я боролась с собой, чтобы не потереть горло и не убрать тепло, которое оставила его рука. Застыв в угасающем адреналине, я смотрела, как он подносит чашку ко рту. Татуированные пальцы и тонкий фарфор. Я чувствовала себя Персефоной, обедающей с Гадесом, только богиня полюбила правителя Подземного мира.

И это не был божественный роман.