Сделав глоток горячего сахара в чашке, я наслаждалась ожогом на языке. Я понятия не имела, что придумаю, чтобы объяснить свой предыдущий саркастический промах, поэтому слова просто начали сыпаться.

— Это просто… здешняя атмосфера…

Мой взгляд упал на Юлю в холле, которая напевала и расчесывала волосы фарфоровой куклы, сидевшей на столе с украшениями. Я снова обратила свое внимание на Ронана и заставила себя улыбнуться.

— Это так романтично. Русская зимняя страна чудес, очень прочные средневековые двери и разница в возрасте. Я живу в диснеевском фильме.

Посмотрев на меня в течение тяжелой секунды, он рассмеялся, глубоко и искренне, как будто не мог поверить в то, что только что вышло из моего рта.

Юмор проскользнул в его слова.

— У меня такое чувство, что ты сейчас не совсем искренна со мной.

— Понятия не имею, что произвело на тебя такое впечатление.

В конце завтрака я планировала попросить у него поводок подольше, но если он будет продолжать сидеть и смотреть на меня, не притрагиваясь к своей тарелке, эта трапеза может затянуться на несколько часов. Будет нелегко продержаться десять минут, не вызвав его неудовольствия, и каким-то образом этот хитрый ублюдок знал это. Он собирался сделать это как можно более болезненно.

Я пыталась отгородиться от его назойливого присутствия, но его взгляд и молчание были живыми существами — двумя маленькими демонами, сидевшими у меня на плечах.

Je l’ignore. Tu l’ignores. Nous l’ignorons.^[73]

— Я хочу пить, kotyonok.

Вилка на полпути к моим губам замерла от томного тенора в его голосе, который практически требовал, чтобы я служила ему. После недоверчивого удара я позволила своему взгляду переместиться на ленивого ублюдка, который развалился на стуле и, как я знала по опыту, полностью использовал обе свои руки.

— Лень это грех, — сказала я, прищурившись.

— Как и гордость, — ответил он. — На самом деле, считается, что это самое смертоносное из всех.

Теперь я должна была служить ему, иначе была бы большим грешником. Я ненавидела того, кто нашел время учить этого человека Библии.

Я уронила вилку и заставила себя улыбнуться.

— Чай или вода, Дьявол?

Опершись локтем на подлокотник стула, он провел большим пальцем по подбородку, словно размышляя об этом. Намек на удовольствие сверкнул в его глазах от унизительной ситуации, в которую он меня поставил.

Моя босая нога начала нетерпеливо постукивать под столом, раздражение росло с каждой секундой, которую он тратил, принимая решение. Его ботинок мягко опустился на мою ногу, останавливая постукивание.

— Чай.

Наливая ему чашку, я спросила:

— Сахар?

— Нет.

Кубик сахара со стуком опустился на дно его чашки, и я пододвинула его к нему в надежде, что у него аллергия. Как только я снова взяла вилку, он вновь открыл рот.

— Теперь, думая об этом, вода была бы лучше.

Мое самообладание лопнуло, и первые слова, пришедшие мне в голову, вырвались наружу.

— Почему ты такой?

Мелькнула легкая искорка юмора, но от неуважительного тона его глаза потемнели, и этот дорогой ботинок чуть сильнее надавил мне на ногу.

— Ты самовлюбленная, и я нахожу тебя забавной.

Хотя это предложение не имело бы смысла ни для кого другого, оно попало в цель и заполнило пространство между нами безмолвным осознанием. Он издевался над моей игрой в «счастливицу» из нашего предыдущего разговора. Дьявол так хорошо понимал работу моего хаотичного ума, что я не была уверена, что он говорил обо мне.

Ощущение близости сдавило мне горло, и я вытащила ногу из-под его ботинка. Сегодня я, несомненно, упустила свои шансы получить хоть какую-то свободу, и у меня не хватило смирения умолять об этом. Мне нужно было сократить свои потери, прежде чем я почувствую острый укус клыков.

— Ты позволишь мне уйти?

Его глаза сузились.

— Нет.

Вот что случилось, когда я попыталась вести себя прилично.

Мы слишком долго сидели в напряженном и неловком молчании. Я была слишком сыта, поэтому развлекала себя тем, что разламывала оставшийся тост на мелкие кусочки. Ронан даже не ел, а проверял свои сообщения, в то время как я была вынуждена сидеть, как ребенок за обеденным столом.

— Ты собираешься есть? — выпалила я. — Или предпочитаешь обедать человеческими сердцами в одиночестве?

Он взглянул на меня снизу вверх.

— Ты же знаешь, что я предпочитаю обедать в одиночестве.

Не желая продолжать этот разговор, я сменила тему.

— Я хочу поговорить с отцом.

— Грубо.

Моя кровь начала закипать.

— Скажи мне, ты продал свою душу, или зло просто живет в семье?

— Генетика, вероятно, играет в этом определенную роль. Ты должна это знать. В тебе течет кровь твоей матери.