Дрожь, пробежавшая по ее телу, стала единственным признаком того, что она еще не закрылась от меня, поэтому я продвинулся немного ближе. Обхватив ладонью ее обнаженную грудь, я сжал мягкую плоть и провел большим пальцем по ее соску, затем пососал шею, потянув кожу зубами, оставляя еще один след. Ее грудь поднималась и опускалась быстрее, но она отказывалась замечать мои руки на себе.

Я не знал, почему эта девушка так хорошо пахла, даже покрытая кровью, но ощущение ее груди в моей руке и ее мягкий аромат начали затуманивать зрение. Неумолимая боль в паху нарастала, а Мила играла роль скучающей, как баптист, сидящий на церковной скамье.

Ее апатия начала раздражать меня, поэтому я придвинулся ниже и с силой укусил. Она зашипела от боли, но когда я успокоил укус языком, веревки натянулись, ее голова склонилась набок, и тонкий изгиб ее тела сказал мне, что она больше не была такой чертовски независимой.

Я отстранился, чтобы посмотреть на свою работу — на темные засосы, которые я оставил. Хотя я не думал, что когда-либо делал это до Милы, что-то первобытное внутри меня наслаждалось тем, что отмечало ее, как мою собственную маленькую шахматную доску.

— Я думаю, что красный это твой цвет, — сказал я ей, девушке в моей кровати, украшенной кровью и засосами.

— Конечно ты так думаешь, — возразила она, но ее слова были хриплыми, лишенными тепла.

Когда я, наконец, провел большим пальцем по ее соску и ущипнул его, ее прерывистый выдох вырвался из влажных приоткрытых губ, хотя она все еще изо всех сил старалась не обращать на меня внимания.

— Ты называешь меня больным, — протянул я, — Но я думаю, что ты тоже немного не в себе.

— Я не такая, как ты.

Я приподнял бровь.

— Ты в этом уверена?

— Что я не больна на голову? Да.

— Я предпочитаю слово «социопат», оно более социально приемлемое.

— Потому что эта сцена кричит: «социально приемлемо».

Эта девушка обладала странной способностью забавлять меня даже тогда, когда я пытался быть серьезным, чтобы сломать ее как мою временную, безмозглую секс-рабыню. И мне не нравилось, когда люди вмешивались в мои планы.

Я скользнул рукой вниз по ее животу, между ног, и прижал большой палец к ее клитору, применяя малейшее давление. Она крепко зажмурилась, пытаясь побороть это ощущение, но когда я слегка надавил, она втянула нижнюю губу между ровными белыми зубами и слегка покачала бедрами.

Это зрелище затопило меня густым жаром, который скрутился вниз по позвоночнику и тяжело осел в члене. Она была горячей и влажной, и, как я узнал, узкой. Я хотел дать ей то, в чем она нуждалась; погрузить два пальца домой, просто чтобы увидеть, как ее глаза закатываются. Мысль о том, что она позволит мне сделать это, опалила каждую унцию силы воли внутри меня, пока кровь не начала стучать в ушах.

Я не могу дать оральный секс или позволить девушке взять контроль, но я не был эгоистичным любовником. Тем не менее, я никогда раньше не был так заинтересован в том, чтобы заставить девушку кончить. Я даже не могу сказать, что три девушки одновременно доводили меня до оргазма быстрее, чем одна Мила. То, что она была дочерью Алексея, было лишь глазурью на этом тошнотворном торте.

Она должна быть профессионалом в этом невинном действии, в привлечении мужчин. Точно такой же, какой была ее мать до того, как появился Алексей и всадил ей пулю между глаз.

Мила сжала веревки в кулаках, глаза были закрыты, щеки горели румянцем. Я едва коснулся ее, а она была близка к освобождению. Только идиот поверит, что эти оргазмы первые. Она заводилась в пол оборота, и не было ни единого шанса, что она оставалась целомудренной, учитывая, как набросилась на меня.

Я остановился и спросил:

— Сколько мужчин довели тебя до оргазма?

Она глубоко вздохнула, то ли от облегчения, то ли от разочарования. Я не был уверен, что она даже знала, что именно, но было ясно, что у нее не было никакого желания отвечать.

— Отвечай, — потребовал я.

Тишина.

Она была упряма, но и я тоже.

Я шлепнул ее между ног.

У нее вырвался вздох, прежде чем она убила меня смертоносным взглядом.

— Прости, а я должна была считать?

Я стиснул зубы. Я поклялся, что заставлю ее считать каждый оргазм, пока она не попросит меня остановиться. Прежде чем я смог поддаться желанию начать прямо здесь и сейчас, я убрал руку и встал.

— Плохие домашние зверушки не получают вознаграждения.

Ярость охладила все желание в ее взгляде.

— Ты получишь то, что тебе причитается, Дьявол. И когда ты это сделаешь, я буду улыбаться, когда они покроют тебя грязью.

Дерьмо. Это было довольно горячо. И раздражающе.

Я схватил ее за лицо.

— Если я окажусь в земле, то заберу тебя с собой. Твоя Михайловская кровь охладит меня в аду.