Я повернула голову и увидела Ронана, выходящего из парадной двери в куртке Brioni Sans, с пистолетом за поясом. У меня перехватило горло. Было интересно из этого пистолета он выстрелит моему отцу в голову. Мне больше нечего было выторговать, чтобы спасти папу; ничего такого, что я уже не предлагала бы только для того, чтобы получить отказ.

Темные глаза Ронана встретились с моими, теплые, как солнце, и холодные, как ледяной порыв ветра. Этот взгляд напомнил мне о брошенной Библии, скованных запястьях и обнаженной коже. Мое дыхание замедлилось, каждый застывший глоток воздуха все труднее было вытолкнуть наружу. Зрительный контакт начал обжигать; искать темные уголки в моей груди, проскальзывать сквозь трещины и распространяться наружу. Не в силах ни отдышаться, ни справиться с бушующим огнем, я первая отвела взгляд.

Я вцепилась в холодную сетчатую ограду, смутно замечая, как нос Миши тычется в мои пальцы, когда присутствие Ронана покалывало мою спину. Было неприятно, что мое тело вспыхивало, как фейерверк, когда этот человек находился рядом, отбрасывая все сомнения, что он хладнокровно убьет моего отца. Я нуждалась в терапии. Или в церкви. Все, что угодно, лишь бы изгнать демонов, бушевавших при звуке его голоса. Он даже не разговаривал со мной, но я вспомнила Русские грубые слова, которые он сказал мне прошлой ночью, устроившись головой между моих ног.

Я закрыла глаза, когда румянец поднялся под кожей, обжигая от контакта с ледяным воздухом. Конечно, слово «трахаться» вырвалось из его рта, напомнив мне, как он сказал это, находясь глубоко внутри меня. Скрежет его голоса растоптал меня, как клеймо, ожог лизнул боль в сердцевине и оставил пустую боль позади.

Один вкус греха, и теперь я погибаю за другой.

Дверцы машины с грохотом захлопнулись, и по подъездной дорожке пронесся звук шин. Я прерывисто вздохнула. Я не знала, чего я ожидала после потери девственности, но если это безумие было тем, что все только и испытывали, как продолжить род?

Ноги у меня затекли, поэтому я в последний раз погладила Мишу, потом встала с тарелкой и направилась в пристройку. Хаос развалился на разодранной кровати, из которой текла кровь в его конуре. Мое сердце упало при виде, что его лапа кровоточит, окрашивая цементный пол несколькими каплями малинового цвета.

Я опустилась на колени перед его конурой, чтобы лучше разглядеть. Что-то острое застряло между подушечками его лап. Его пристальный взгляд следовал за мной, но он не рычал для разнообразия, поэтому я осторожно открыла ворота и медленно вошла внутрь, говоря мягкие, ободряющие слова, наблюдая за любым признаком того, что я заставила его почувствовать себя неловко. Он ничего не делал, только смотрел на меня стальными темными глазами.

Нервничая, я держалась в нескольких метрах от него, никогда прежде не подходя так близко. Даже Альберт держался на расстоянии, задвигая ботинком миску с едой Хаосу под дверь. Мысль о том, что я чего-то добилась, заставила мою грудь сжаться от надежды, но эмоции исчезли, когда появились мысли о том, как помочь ему. Я удивилась, как кто-то может вытащить предмет из его лапы, не сбив его с ног. И я знала по опыту, что быть накачанной наркотиками это отстой.

— Можно взглянуть на твою лапу, приятель?

Я выругалась, царственный блеск в глазах собаки сказал «нет», будто я был слугой, вторгшейся в его покой.

— Ты собираешься вечно лежать здесь с этой палкой в лапе?

Он отвернулся от меня, как будто я была огромной тратой его времени. У пса странная способность заставлять меня чувствовать себя ниже его.

— Хорошо. Не смотри на меня, — сказала я, странно обиженная. — Но твой выбор либо я, либо эторфин, и, поверь мне, последнее оставляет огромную головную боль.

Он лизнул свою переднюю лапу, скучая от всего, что я должна была сказать. Возникло ощущение, что он знает, что ему нужна помощь; он просто никогда не соизволит признаться в этом. Я разделяла эту черту упрямства, и это только делало меня более сочувствующей его бедственному положению. Тот факт, что я была так близко к нему, а он не поднял лапы, придал мне смелости подойти ближе. Мои руки вспотели, и я вытерла их о пальто.

— Это может быть немного больно, но не надо меня ненавидеть, ладно?

С дрожащим вздохом я схватила палку и выдернула ее. Движение, ощетинившийся соболиный мех и рычание наполнили конуру. Все произошло так быстро, что я не заметила кровоточащие следы укусов на запястье, пока мое зрение не начало расплываться и дрожь не разлилась по венам.

Хаос укусил меня.

Холодное онемение распространилось от раны вверх по руке. Следы были не такими глубокими, но он, должно быть, прокусил артерию, потому что кровь непрерывно капала на пол. С рычанием Хаос отошел от меня в угол конуры.