Я всегда была слишком восприимчива, и только за это мне хочется себя ударить. Я украдкой бросаю взгляд на своё отражение в его забрале. Мои щёки пылают, я тяжело дышу. Я отвожу глаза, когда его рука опускается ниже, к моему обнажённому животу. Он останавливается на уровне пупка, и его палец касается украшения в форме бабочки. Я издаю непроизвольный звук, когда он начинает играть с ним, мягко потягивая, будто заинтересованно.

Его рука замирает, и моё тело моментально напрягается от нахлынувшего стыда. Мне кажется, будто я слышу его улыбку из-под шлема. Я могла бы выдать это за выражение боли, но он ни за что бы не поверил.

Когда его рука в перчатке скользит под мой свитер и ласкает рёбра, едва задевая низ груди, моё дыхание становится всё более частым и глубоким. Мой живот приподнимается и упирается в его бедро, подозрительно твёрдое.

Я бросаю взгляд — неуверенная, но всё же — и округляю глаза.

— Нет.

Он замирает. Я качаю головой.

— Нет, — повторяю я.

Мой взгляд прикован к отчётливой выпуклости, тянущейся вдоль его бедра.

Неизвестный

Было трудно, но когда она отказалась от моего прикосновения и я увидел её испуганное лицо, я ушёл. Я бросил на неё последний взгляд, прежде чем оставить её задыхающейся на полу в её гостиной. Её грудь поднималась и опускалась с тревожным ритмом, дразня меня торчащими сосками, которые она поспешно скрыла, прижав руки к груди, когда я отпустил её. Взгляд, который она мне бросила, был полон облегчения и недоумения одновременно.

Однажды она поймёт, что я не хочу ей зла.

Не по-настоящему.

Что она — не меньше чем навязчивая идея, от которой мне трудно избавиться, и которую я сам до конца не понимаю.

Я не вернулся домой сразу. Я пообещал маме, что поужинаю с ними, и уже опаздываю.

Я добираюсь минут за пятнадцать. Ставлю мотоцикл в гараж родителей и вхожу, не стуча. Мама набрасывается на меня и слегка бьёт по руке полотенцем.

— Наконец-то! Мы уже собирались за стол.

Я обнимаю её в знак приветствия. Она целует мой шрам, и я вздрагиваю. С тех пор как сняли швы, она привыкла целовать меня здесь, и я всегда позволял. Это моя мама. Но её поцелуи постоянно напоминают о том, что случилось с моим лицом и через что мне пришлось пройти. Это каждый раз выбивает меня из колеи, и я думаю, что никогда к этому не привыкну. К этому невозможно привыкнуть — ко всему, что это стоило.

Я присоединяюсь к отцу, сидящему в конце стола в столовой. Кладу руку ему на плечо и сажусь, как обычно, слева от него. Он не отводит глаз от бейсбольного матча по телевизору и слегка похлопывает меня по руке.

— Как дела? — спрашивает он рассеянно.

Я киваю, чтобы показать, что всё в порядке, даже если он меня не видит. Но, столкнувшись с моим молчанием, он поворачивается ко мне с насмешливой улыбкой. Хихикает.

— Нет новостей — хорошие новости.

На моём лице появляется усмешка. Он всегда шутит про моё молчание, когда мы видимся. Мама приносит блюдо лазаньи.

— Оставь его в покое хоть на минуту!

— Он бы сказал, если бы это его раздражало!

Он смеётся один над своей шуткой, а я морщуся.

Мой отец всегда любил шутить; у него очень живой характер. Я не помню ни одного дня, чтобы мы с младшей сестрой не смеялись хотя бы раз. Мы были шумными детьми — к великому огорчению мамы, а отец этому только способствовал.

Потом всё внезапно остановилось. Я потерял свою игровую партнёршу. Родители потеряли свою принцессу. А отец — свою легендарную жизнерадостность. Даже когда он ещё шутит, эта грусть в его глазах не исчезает.

Она никогда его не оставит.

Моя мама сохраняет лицо. У неё нет выбора. Она — опора этой семьи. Иногда она всё ещё плачет по ней.

Прошло уже семь лет…

Я возвращаюсь в реальность, когда кусок лазаньи падает мне на тарелку.

— Ещё немного?

Я качаю головой.

Всё в порядке.

Я завтракаю в тишине. Отец бормочет себе под нос о матче, который показывают по телевизору. Мама интересуется мной:

— На работе всё хорошо?

Я киваю.

Я работаю в столярной мастерской. Мне не нужно ни говорить, ни видеть людей, когда я делаю или чиню мебель в подсобке. Мои руки грубые и мозолистые от постоянной работы с деревом.

— Почему ты так долго ехал?

Она поднимает бровь и бросает на меня взгляд, который я с трудом могу расшифровать.

— Девушка есть?

Я вздрагиваю.

Если бы ты знала… Она великолепна.

Я лгу и качаю головой в отрицании. Она выглядит слегка разочарованной, но продолжает допрос. Я почти не слушаю её. Отвечаю рассеянно, думая о ней. О том, как её тело реагировало на мои ласки, о её небольших дрожащих вздрагиваниях и твёрдых сосках под моими пальцами.

Она меня хотела.