Осторожно ставлю стакан на столешницу, спеша поправить выпуклость, распирающую мою ширинку.

В спешке задеваю рукой стакан — он падает и с грохотом разбивается о пол, нарушая гробовую тишину комнаты.

Я застываю и, сглотнув, закрываю глаза. Бессильный, слушаю, как тянется подозрительная тишина в ванной.

Чёртова мать его дерьма.

Скайлар

Я с облегчением вздыхаю, ощущая, как горячая вода струится по моей холодной, дрожащей коже.

Я остаюсь под душем добрых полчаса, чтобы насладиться теплом и забыть о пронизывающем холоде снаружи. Если кто-то ещё сомневался в конце лета, этот день их наверняка убедил. Я перекрываю воду и выхожу из душа, заворачиваюсь в мягкое полотенце и вытираю волосы.

Я провожу рукой по зеркалу, стирая запотевшее стекло, и вглядываюсь в своё ещё мутное отражение. Беру зубную щётку и уже собираюсь сунуть её в рот, как вдруг из гостиной раздаётся грохот.

Я вздрагиваю и замираю. Ком в животе, дыхание сбивается.

Я напрягаю слух, но слышу только оглушительные удары собственного сердца.

Первая мысль, которая приходит в голову, — о нём.

А что, если он там, в моей гостиной?

Сердце бьётся так сильно, что причиняет боль. Я не смею пошевелиться; даже дышать.

А что, если он действительно пробрался ко мне в дом, прямо сейчас?

Чёрт.

С рукой, прижатой к груди, я оглядываюсь в поисках чего-нибудь острого, режущего, что могло бы помочь мне защититься. Я открываю ящики один за другим, стараясь издавать как можно меньше шума, словно это я сама тут незваная гостья.

Мои глаза натыкаются на пару ножниц в одном из ящиков. Я торопливо хватаю их и морщусь, когда металл скребёт по дну.

Я выхожу из ванной на мягких шагах, с оружием в руке, и направляюсь в гостиную. У меня обзор на всю комнату и часть кухни, но, похоже, там никого нет. Я продолжаю идти, и взгляд мгновенно падает на осколки стекла, разбросанные по полу.

— Да ну, вот дура! — выругалась я по-французски.

Я выдыхаю, одновременно раздражённая и облегчённая. Прохожу через гостиную, бросаю ножницы на диван и, обходя осколки, ищу на кухне что-нибудь, чтобы прибрать. Беру совок с щёткой и начинаю собирать стекло, ворча себе под нос.

Будет мне урок — не ставить стаканы слишком близко к краю.

Когда я выпрямляюсь, чтобы выбросить часть осколков в мусорное ведро, моя спина натыкается на стену.

Твёрдую.

Толстую.

Тёплую…

О х .

Я замираю, сердце колотится, как сумасшедшее.

Я не смею обернуться.

И всё же оборачиваюсь — потому что больше ничего не остаётся. Чуть не свернув себе шею, поднимаю взгляд и оказываюсь лицом к лицу с собственным бледным отражением в тёмном визоре.

Он стоит передо мной в своём вечном мотоциклетном шлеме.

Оцепеневшая, я собираюсь выпустить тот крик, который душит меня с тех пор, как я почувствовала его за спиной, но его заклеенная перчаткой рука резко закрывает мне рот, не давая вырваться.

В резком отскоке мои руки вцепляются в столешницу позади меня, и осколки стекла врезаются в подошвы моих ног. Я широко раскрываю глаза — боль накатывает волнами, и я не в силах сдержать крик в его руке, чувствуя, как осколки ранят мои пятки. Я хватаюсь за его запястье — то ли чтобы отдернуть его руку от рта, то ли чтобы удержаться от падения, я сама не понимаю.

Слёзы жгут веки, и зрение мутнеет до потемнения. Я больше ничего не различаю вокруг, кроме этого шлема, который наклонён вниз. Он смотрит на пол и на мои в крови ноги. Я сильнее стону в его перчатке: боль невыносима, и вынужденная неподвижность делает её ещё острее — шевельнуться и попытаться бежать было бы только хуже.

Это пытка.

Я жду, что он воспользуется моментом и сделает то, что планировал с тех пор, как начал меня преследовать и донимать. Но он удивляет меня: он поднимает меня и аккуратно опускает на диван — от неожиданности я перестаю даже кричать.

Едва успеваю удержать полотенце, которое до сих пор держалось на мне. Мой преследователь выпрямляется во весь рост и, кажется, пристально смотрит на меня.

— Чего ты от меня хочешь?

Я пытаюсь звучать твёрдо, но голос ломается на полуслове, дрожа от страха.

Он молчит. Он не двигается.

— Чего ты хочешь, чёрт побери?! — ору я, истеричная, в панике.

Но он остаётся совершенно неподвижен, даже не вздрагивает.

Я хочу, чтобы этот тип оставил меня в покое, ушёл отсюда и чтобы все эти мерзости прекратились.

— Бери, что хочешь, и уходи.

Несколько секунд мы наблюдаем друг за другом в молчании, как две натянутые струны.