Я глубоко дышу, чтобы не заплакать, видя, как он беззаботно швыряет ножницы на стол, будто я — просто надоедливая мелочь, а не жертва, которая безуспешно пытается защищаться.

Он снова берёт пинцет, не трогая иглу, но я остаюсь начеку. Я не могу ему доверять.

Он снова садится на корточки и берётся за другую ногу, как ни в чём не бывало. Как будто я не пыталась его ранить несколько секунд назад.

Пока он занят, я не могу отвести от него глаз.

Это не первый раз, когда я с ним сталкиваюсь, и всё же мне никогда не доводилось увидеть его лицо. Он даже ни разу не проронил ни слова. Как в тот раз у лифта. Как будто каждая встреча заранее спланирована, рассчитана…

Зачем?

Чтобы я не смогла ничего нормального рассказать полиции, если решу заявить о его преследовании?

Ошеломлённым взглядом я задерживаюсь на его водолазке, которая плотно облегает его — от выпуклой груди до широких плеч и плотных рук.

Очень сильный …

Он настолько огромен, что его тёмные джинсы натянуты на мощные бёдра. Ни пятна, ни складки не портят его одежду. В нём нет ничего от образа уличного агрессора, который я себе рисовала: небрежного, чуть растрёпанного, потерявшего всё и до такой степени забывшего о себе.

Он совсем не такой. Он выглядит ухоженным. Я не могу его разгадать, понять, кто он, чего он хочет от меня и какой смысл находит в том, чтобы быть здесь и делать то, что он делает прямо сейчас.

Я ловлю себя на том, что украдкой вдыхаю, чтобы попытаться уловить его запах.

Аромат лосьона после бритья, свежий и мятный. Возможно, если бы я выросла с отцом, запах мужчины не заставлял бы меня сжимать бёдра так, как я делаю это сейчас. Внезапно кровь приливает к моим щекам, и я, пристыженная, разжимаю их. Я отвожу взгляд, надеясь, что он ничего не заметил.

Меня тошнит.

Я сглатываю, стараясь забыть странное ощущение жара, заполняющего низ живота.

Закончив аккуратно перевязывать мои ноги, он выпрямляется и смотрит на меня — по крайней мере, я так думаю, — и я смотрю на него в ответ.

Затем, не сказав ни слова, он покидает мою квартиру, оставляя меня задыхающуюся, раненую и в полном непонимании.

Я решаю вызвать скорую и отправиться в больницу, чтобы обработать порезы.

Я рассказываю, что произошло.

Точнее, частично: «Я разбила стакан и, подбирая осколки, не посмотрела, куда ставлю ноги».

Я не знаю, почему не рассказала о нём.

Правда, не знаю.

Это могла бы быть возможность что-то сделать, предупредить полицию, окончательно отдалить его от меня и наконец почувствовать себя в безопасности.

Но я промолчала…

***

Я просыпаюсь этим утром, вздрогнув, после того же самого кошмара, как и всю ночь.

Он не страшный, но сжимает меня и заставляет сердце биться в тревоге. Я вижу его во сне — его массивную фигуру и отсутствующее лицо. Он остаётся неподвижным, несмотря на мои удары; молчаливым, несмотря на мои провокации.

Живая статуя, снова и снова дающая мне это ощущение, что за мной наблюдают.

Я прекрасно осознаю, что нахожусь одна в своей комнате и в безопасности. И всё же, осматриваясь вокруг, я ищу его, словно ожидая, что он там, скрывается в тени. Но здесь лишь солнечный свет, просачивающийся сквозь жалюзи, погружающий комнату в полумрак; я не слышу ничего, кроме своего прерывистого дыхания и щебета птиц.

Я позволяю этому дурному сну медленно уйти — надеясь, что он действительно уйдёт.

Когда я вытягиваюсь на кровати, швы возвращают меня к реальности.

Он меня вылечил.

Это пугает даже больше, чем если бы он покусился на мою жизнь. Зачем он остался и удосужился перевязать мои раны, если мог просто воспользоваться моей беспомощностью так, как хотел? Он всего лишь вынул осколки стекла и перевязал мои раны. И даже тогда он ничего не сделал.

Он просто… ушёл.

***

Сейчас три часа дня, когда я возвращаюсь с покупок.

Я взяла только самое необходимое — прихрамываю из-за швов. Хочу, чтобы всё быстрее зажило.

Я хлопаю входной дверью ногой и роняю пакеты у холодильника. Когда открываю его, мой взгляд падает на малиновую тарталетку, лежащую на маленькой золотистой картонной тарелочке посреди полок.

Сердце замирает на мгновение, а затем вдруг начинает биться чаще. Это значит, что он заходил ко мне, пока меня не было, чтобы оставить её здесь, и…

Я обожаю малиновые тарталетки.

Он даже не должен был об этом знать.

Что ещё он знает обо мне? Как и почему?

Я хмурюсь, слюна собирается у губ. Малины яркого фуксиевого оттенка, посыпаны крошками фисташки и сахарной пудрой. Я чувствую, как живот сворачивается и умоляет дать ему хоть кусочек.