Раздался сухой щелчок его языка, он покачал головой и еще сильнее потянул стул за спинку.

— Я тебя выпущу, — Делко слегка пнул стул ногой. — Но только после того, как мы обсудим произошедшее. Садись.

Всё мое тело напряглось, чувствуя заднюю.

Одна часть меня хотела бросить ему вызов, лишить его всякой власти надо мной и найти способ сбежать навсегда. Другая — почти смирилась с тем, что нужно выслушать его, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Тем не менее, я была не готова возвращаться к воспоминаниям о том досье. Не готова снова столкнуться с его ложью, манипуляциями последних месяцев и правдой, которую я боялась осознать.

— Пожалуйста… — взмолился он. — Всё не так, как ты думаешь.

А что, по его мнению, я думаю?

Что, если он воспользуется моим замешательством, чтобы извратить реальность и снова сыграть со мной в свою игру?

Я закипала.

— Нет, всё именно так, как я думаю, и у меня нет никакого желания слушать убийцу, лжеца и манипулятора…

Оглушительный грохот внезапно разорвал тишину библиотеки, заставив меня замолчать и вздрогнуть от испуга. Стул, который секунду назад стоял рядом с ним, отлетел на несколько метров и перевернулся.

Лишь наше прерывистое дыхание нарушало тяжелое безмолвие. Он закрыл глаза, словно принимая мои обвинения, но я не смела долго на него смотреть, предпочитая на время затаиться в тишине, боясь спровоцировать новый взрыв.

Его гнев не был для меня чем-то новым. Вот только раньше он никогда не был направлен на меня.

Я довела его до предела.

— Ты меня не знаешь.

Его голос был напряженным, полным сдержанности, словно он сам боялся наломать еще больше дров.

Но он ошибался.

Я знала Делко лучше, чем он сам себя. И хотя он часто действовал на эмоциях, у него всегда были на то причины. И, возможно, причины веские, раз он так отчаянно рвется объясниться.

То, что я узнала о его махинациях, ранило меня в самое сердце, и я не знала, смогу ли когда-нибудь простить его за то, что он зашел так далеко ради своих целей, наплевав на мои чувства.

Тем не менее, моя ярость немного утихла. Я сделала глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках.

— Говори. Я слушаю.

Ему требуется несколько секунд, чтобы осознать: я наконец согласна выслушать то, что он хочет рассказать об этом досье. Его кадык дергается, когда он сглатывает, он нервно проводит рукой по своим коротким волосам, прежде чем взять другой стул и пододвинуть его для меня.

Я неуверенно подхожу и сажусь. Странно, но Делко следит за тем, чтобы не касаться меня и не приближаться слишком сильно. Но это не мешает его парфюму коснуться моих ноздрей, заставляя меня мелко вздрогнуть.

Я наблюдаю за тем, как он обходит стол и садится напротив, сцепив пальцы перед собой.

— Семь лет назад я…

Он прерывается, чтобы прочистить горло, а я глубже откидываюсь на спинку сиденья, скрестив руки на груди.

Его глаза не отрываются от моих, он переводит взгляд с одного глаза на другой, словно оценивая степень моего внимания. Я молча призываю его продолжать.

— Семь лет назад моя младшая сестра, Элли, была на вечеринке… сильно пьяная.

Я вздрагиваю при упоминании младшей сестры. Он никогда даже не намекал, что она у него есть. Вообще-то, он никогда ничего не рассказывал мне о своей семье.

— Было поздно, когда она мне позвонила, — продолжает он. — И чтобы не нарваться на копов, я поехал по проселочной дороге. Мой лучший друг, Картер, был со мной.

Делко на мгновение замолкает. Он больше не смотрит мне в глаза, и я вижу, как желваки двигаются на его челюсти, когда он стискивает зубы. Кажется, будто ему стыдно. Он чувствует вину. Элли, должно быть, была еще не в том возрасте, чтобы пить, а я знаю, как строги законы США в отношении алкоголя для несовершеннолетних.

Делко сделал то, что посчитал правильным ради своей семьи, он не должен винить себя за желание защитить её от последствий, на случай, если бы полиция остановила их для проверки.

Он рассказывает методично, сразу переходя к сути, будто боится заново пережить это воспоминание. Я всё еще не совсем понимаю, какое отношение эта история семилетней давности имеет к тому, что я нашла в досье, но молчу. Я вижу, как дорого ему обходится этот рассказ.

— На перекрестке в нас врезалась машина.

О боже.

Я перестаю дышать. Мои брови взлетают вверх, сердце пропускает удар от неожиданности.

— Я не видел, как он летел на нас. Фары были выключены…

Я поджимаю губы, не смея прерывать его. И всё же мне безумно хочется сказать хоть что-то — что угодно, что выразило бы мою поддержку или нечто подобное. Но мне неловко и я чувствую себя не вправе проявлять сострадание сейчас, когда в последние дни я только и делала, что отталкивала его.