Я люблю наряжаться и часто выбираю слегка эксцентричные винтажные вещи, но я никогда не заходила так далеко. Если бы папа увидел меня сейчас, он бы меня реально убил.

Краем глаза я замечаю девушку, которая встряхивает баллончик, похожий на лак для волос. Когда она нажимает на распылитель, ее платиновые пряди окрашиваются в потрясающий нежно-розовый оттенок. Я ловлю взгляд Сандрин и понимаю, что мы думаем об одном и том же.

Она подходит к девушке:

— Ты обменяешь этот баллончик на почку?

Девушка переводит взгляд с одной на другую и смеется:

— Органы не требуются.

Она протягивает нам баллончик, и Сандрин тут же выхватывает его и принимается за дело. Когда она заканчивает, я смотрю в зеркало, и у меня отвисает челюсть. Я все еще выгляжу как я, но... как я на кислоте.

Часть меня не может дождаться, чтобы показать Кристиано, до чего он меня довел. Другая часть готова прямо здесь на месте обосраться от страха.

— Ну что, готова? — спрашивает Сандрин, вернув баллончик и обменявшись с девушкой номерами. Меня всегда поражает, с какой легкостью она заводит друзей.

Я заставляю себя кивнуть.

Ее глаза хитро прищуриваются, и она хватает меня за руку.

— Пошли.

Мы выходим обратно в клуб и снова вынуждены перекрикивать музыку.

— Шоты? — кричит Сандрин через плечо.

Я скольжу взглядом по барной стойке, и сердце уходит в пятки, гораздо сильнее, чем должно бы. Его нет.

— Давай, — выкрикиваю я в ответ, и мой голос звучит плоско. Если когда-то и было время поддаться соблазну ядовито-неонового алкоголя, то это оно.

Мы добираемся до бара, и я ощущаю на себе каждый мужской взгляд. Слово «неловко» даже близко не описывает, как я себя чувствую. Наверное, если смешать это с каплей стыда и щепоткой разочарования, то получится что-то похожее на правду.

Сандрин оборачивается, держа в руках четыре шота с чем-то розовым.

— В тон твоим волосам, куколка, — подмигивает она.

Мы чокаемся и опрокидываем их разом.

Горло обжигает, пока алкоголь прокладывает себе путь в желудок, но как только огонь внутри гаснет, я чувствую спокойствие. Я чувствую себя неуязвимой.

Я чувствую себя... чертовски горячей.

Прежде чем мозг успевает догнать сигналы, которые посылает моя кожа, Сандрин подтверждает мой худший страх и самую опасную ставку.

— Нянька. На десять часов.

Я медленно обвожу взглядом танцпол. Он выходит из мужского туалета и идет прямо к нам, с той целеустремленностью, от которой у меня подкашиваются колени. Толпа будто сама расступается перед ним, хотя он даже не смотрит по сторонам. Все его внимание приковано только ко мне.

Дрожь прокатывается по всему телу, от макушки до кончиков пальцев.

Сандрин поворачивает голову так, чтобы по ее губам нельзя было прочитать слова.

— Покажи ему, что такое неподобающе, девочка.

Я тянусь, чтобы схватить ее за руку, внезапно мне совсем не хочется оставаться с ним наедине, но ее уже нет.

Сердце бьется где-то у самого горла, а пульс соперничает с тяжелым басом, отскакивающим от стен клуба.

Каждый шаг Кристиано, приближающий его ко мне, будто вытягивает из легких все больше воздуха. Когда между нами остаются считанные сантиметры, и мне приходится задирать голову под неудобным углом, чтобы встретиться с ним взглядом, я уже чувствую головокружение.

— Что ты творишь? — Его веки полуприкрыты, радужка кажется почти черной под неоновым светом, а голос низкий, срывающийся в рычание, которое вибрирует под моей кожей.

Я сглатываю теплый воздух.

— Провожу вечер с подругой.

Его слова звучат, как выстрел:

— Где остальная часть твоего платья?

— В туалете.

Его зрачки остры, как камни, но за ними все равно пляшет целый мир раздражения.

— У тебя десять минут.

У меня перехватывает дыхание.

— До того, как ты уйдешь? — Я сама ошеломлена своим тоном. Я никогда в жизни не говорила с мужчиной так. Никогда не дразнила никого подобным образом и не флиртовала так нагло. И уж точно не стоит напоминать себе о том, что я принадлежу самому могущественному мужчине Нью-Йорка, а играю с его братом. Если бы мои ночи и так не были заняты прокручиванием того ада, через который я прошла, это стало бы материалом для кошмаров.

Его грудь ровно поднимается и опускается с каждым выверенным вдохом.

— До того, как я вытащу тебя отсюда к чертовой матери.

Я уже зашла слишком далеко и сейчас так глубоко увязла, что едва ли вижу хоть какой-то смысл отступать на этом этапе.

— Почему десять минут? Почему ты просто не вытащишь меня прямо сейчас?

Он наклоняется так близко, что я чувствую щетину его щеки у себя на лице.